Что ж, красота проходит, а скука остается. Женщины с годами делаются все докучливее и положительно утомляют. Их физические и умственные дефекты, подобно булыжникам наскоро сляпанного шоссе, так и лезут на поверхность. Короче, Лэнкс не горел желанием встречаться с Фанни. Меньше всего ему хотелось видеть ее. И все же… Да, в его размышлениях присутствовало «и все же». Стоя в сумрачном холле у телефона, пощипывая нижнюю губу, Лэнкс поневоле признал, что у истории с Фанни есть и другая сторона. Разве не обязан он кое-чем этой женщине? И разве не назвал бы в свое время этот долг блаженством? Фанни – его единственная любовь; какие тут могут быть сомнения? И любовь эта ворвалась в его жизнь подобно буре, ибо, как ни странно это теперь, Лэнкс любил Фанни с неистовством, а неистовая любовь – до экстаза, до самоотрешения – возносит мужчину на высоты невероятные, где он не бывал прежде, где ему не побывать снова. И в связи с тем кратким периодом, когда он только боготворил Фанни, не помышляя о критике и не замечая недостатков, в памяти Лэнкса всплыли строки, как бы выхваченные из давно забытого контекста: «Посему со ангелы и архангелы, и со всеми сущими на небеси…» Где он это вычитал? Где мог слышать?
Любопытно, подумал Лэнкс, все больнее щипля нижнюю губу, что с помощью Фанни он когда-то вознесся на изрядные высоты, где и провел несколько недель.
И, будучи человеком щепетильным, он спросил себя: если так, не следует ли ему по дороге в контору завернуть на Чарлз-стрит, не должен ли он рассчитаться с Фанни за прошлое несколькими минутами своего драгоценного времени?
Лэнкс поехал. Велел подать себе пальто и шляпу и сел в автомобиль, что уже дожидался его, и немало вспомнилось ему за короткий этот путь. Ненавидя долги, Лэнкс радовался, что вот сейчас даст Фанни полезный совет и избавится от этого конкретного долга.
Но когда дверь, столь памятную ему, открыл бледный всклокоченный юноша в нарукавниках (судя по всему, застигнутый Лэнксом в самый разгар жестокого нервного припадка), ожило первое страшное предположение – что Фанни промоталась и в ее доме орудуют бейлифы.
Порыв расплатиться с нею за ангелов и архангелов был тотчас пересмотрен, ибо по пальцам можно пересчитать ситуации, для мужчины более неприятные, чем появление давней возлюбленной с просьбой занять денег. Такая просьба принижает давнюю возлюбленную, сказал себе Лэнкс, объясняя нежелание давать в долг; духом торгашества пятнает она воспоминания, которые время от времени все еще способны тешить.
Столь сильны были эмоции Лэнкса, что он непременно развернулся бы и ушел (и пускай всклокоченный слуга думает о нем что угодно), если бы в холле не возник дворецкий. Лэнкс мигом узнал дворецкого, даром что тот заметно сдал, даром что веки у него были припухшие. Дворецкий, на ходу влезая в рукава сюртука, выскочил из-за двери, которая, как твердо помнилось Лэнксу, вела в библиотеку.
– Да, сэр? О, сэр Перегрин! Доброе утро, сэр! – зачастил дворецкий, потрясенный встречей.
Сэр Перегрин оставил Чарлз-стрит много лет назад, но узнать его не составляло особого труда. Конечно, он постарел, несколько усох, прибавил в угрюмости и важности, но уже совсем неузнаваемым все же не стал.
– У меня назначена встреча с ее светлостью, – процедил Лэнкс, сочтя, что опухшая физиономия и заполошность дворецкого не делают дому чести. Бейлифы бейлифами, а дворецкий должен быть невозмутим.
– Конечно, сэр. Да, сэр. Да, сэр Перегрин, – пробормотал дворецкий, выказывая все признаки нервозности и в этом плане ничуть не отличаясь от всклокоченного юноши в нарукавниках.
– У ее светлости проблемы? – спросил Лэнкс.
Он сам снял и сам повесил шляпу и пальто и огляделся: где же бейлифы?
– Проблемы, сэр? О нет, сэр. Нет, сэр Перегрин.
– Ее светлость в гостиной при столовой?
– Нынче я еще не встречался с ее светлостью, сэр. Горничная ее светлости сказала, что ее светлость…