— Вы меня дурите, мастер, — сказал я, широко раскрывая глаза и глядя в его мрачное, решительное лицо. Я надеялся, что вот-вот он подмигнет и рассмеется, но он только смотрел на меня темными своими глазами. Взгляд у него стал еще печальней.
— Не стал бы я тебя так дурить, — сказал мастер. — Мы с тобой сходим с дистанции, и ничего не поделаешь.
— Но у меня же ничего не нашли. Я здоров как лошадь.
— Вот это и плохо. С тобой все в порядке в том смысле, что у тебя нет никакого, самого крохотного паршивого заболевания, которое можно было бы вылечить. Значит, не помогут ни отдых, ни лекарства, ни процедуры. Ты абсолютно здоров, и именно потому, что здоров, твоя карьера окончена.
— Что за чушь, босс. Вы сами-то поняли, что сказали?
— Мне приходилось читать о случаях вроде твоего. Они очень большая редкость. В литературе приводится только два, да и то с разницей в несколько сотен лет. В начале девятнадцатого века такое же произошло с одним чешским левитатором, а до этого — с французским, по имени Антуан Дюбуа, во времена Людовика Четырнадцатого. Больше, насколько мне известно, таких случаев не зафиксировано. Ты, Уолт, третий. Всего третий за всю историю левитации, кто столкнулся с подобной проблемой.
— Ничего не понимаю. Какая такая проблема?
— Пубертатный период, Уолт, вот какая. Ты взрослеешь, мой мальчик. Ты становишься мужчиной, и тело твое претерпевает определенные изменения.
— Это почему растут волосы и все такое? Почему ломается голос?
— Именно. Почему происходят перемены в твоем организме, и это естественно.
— Может, я слишком часто лазал в трусы, а? А если я больше не буду? Не буду тратить ни капельки этой самой бинду? Как вы думаете, поможет?
— Сомневаюсь. Теперь есть только один способ попытаться вернуть тебе твою способность, но лично мне не хотелось бы, чтобы ты через это прошел. Ты и так уже вынес достаточно.
— Наплевать. Если способ есть, говорите какой.
— Кастрация, Уолт. Отрежешь яйца — может, и поможет.
— Может, поможет?
— Да, сынок, никаких гарантий. Антуан Дюбуа кастрировался и летал до шестидесяти четырех лет. А чеху не повезло. Он себя искалечил напрасно и через два месяца после операции прыгнул вниз головой с Карлова моста.
— Не знаю, что и сказать.
— Что тут скажешь? На твоем месте и я не знал бы. Потому и предлагаю свернуть нашу лавочку. Я и не надеялся, что ты согласишься. О таком не просят. Это уже чересчур.
— Ну, вообще-то, если тут опять все только методом тычка, глупо было бы пробовать, да? То есть я что хочу сказать: пусть у меня больше нет дара и я не чудо-мальчик, но по крайней мере хоть яйца есть. Вот чего лично мне точно не хотелось бы, так это лишиться и того, и другого.
— Вот именно. Потому будем считать, что тема закрыта. Говорить больше не о чем. Мы с тобой на славу потрудились, Уолт, но всему на свете бывает конец. По крайней мере, ты сходишь со сцены на гребне славы.
— А что, если боли пройдут?
— Не пройдут. Поверь, не пройдут.
— Откуда вы знаете? У тех двоих, может, и не проходили, а что, если у меня другой случай?
— Никакой не другой. Боли эти навсегда, и способа избавиться от них нет. Это останется на всю жизнь, и мы только что убедились, что бывает, когда ими пытаются пренебречь. За каждую минуту, проведенную в воздухе, ты заплатил тремя часами мучений. И чем ты будешь старше, тем приступы будут страшнее. Это месть гравитации, сынок. Мы думали, будто победили ее, но она оказалась сильнее. Вот и все. Наша победа была короткой, а проиграли мы навсегда. Что ж, да будет так. Коли такова воля Божья, остается лишь покориться.
Все это было печально, обидно, горько. Я так долго шел к своему успеху, а теперь, когда до бессмертия оставалась самая малость, приходилось поворачиваться и уходить несолоно хлебавши. Мастер Иегуда проглотил пилюлю не дрогнув. Принял удар геройски и без лишнего оханья. Наверное, это было красиво, но в моем тогдашнем репертуаре смирением и не пахло. Поскольку говорить больше было действительно не о чем, я вскочил и принялся пинать ногами мебель, а потом как сумасшедший замолотил кулаками в стену, будто боксер, боксирующий с тенью. Я орал, костерил судьбу, сломал стул и опрокинул ночной столик. Мастер Иегуда был мудрый человек и даже не попытался меня останавливать. И спокойненько выставил из палаты, пообещав возместить ущерб, двух прибежавших на шум медсестер. Мастер давно изучил мой характер, и он знал, что гнев у меня требует выхода. Черта с два я тогда затыкался бы просто так, черта с два подставлял бы вторую щеку. Если жизнь наносила удар, я отвечал ударом.