– Нет, – ответила Дагни.
– Да, так это был, значит, весьма загадочный человек. Он был такой жадный, да при этом еще и так нечист на руку, что мог, например, срезать кожаный ремень с окна вагона в поезде и прихватить его с собой – пригодится, мол, на что-нибудь. Да, он был вполне способен отмочить такую шутку; говорят, его даже как-то поймали на мелком воровстве. Но при этом иногда, под настроение, он швырял деньги не считая. Однажды, например, ему взбрело в голову устроить большую прогулку в колясках. Но знакомых в этом городе у него, увы, не было, поэтому он нанял для себя одного двадцать четыре экипажа. Двадцать три ехали впереди порожняком, а в последнем, двадцать четвертом, сидел он сам, важно поглядывая на людей, прогуливающихся пешком, да что там сидел – восседал, гордый как Бог; он, мол, устроил такой великолепный кортеж!..
Нагель говорил без умолку, переходя от одной истории к другой, но успеха не имел: Дагни едва его слушала. Тогда он вдруг замолчал и собрался с мыслями. Какого черта он порет всю эту чушь, строит из себя эдакого шута горохового! Занимать молодую даму, да еще даму сердца, бессмысленной болтовней об отмороженном носе или о двадцати четырех экипажах! И вдруг он вспомнил, что уже однажды опозорился, отпустив плоскую остроту насчет эскимоса и портфеля. При этом воспоминании кровь бросилась ему в лицо, он весь передернулся и замедлил шаг. Что за черт, почему он не может совладать с собой! Какой стыд! Эти минуты, когда он несет несусветный вздор и выставляет себя в дурацком виде, унижают его и сводят на нет все, чего он добился за долгие недели. Бог мой, что она должна думать о нем!
– Так сколько же дней осталось до благотворительного базара? – спросил он.
Она улыбнулась и сказала:
– Почему вы все говорите, говорите?.. Почему вы так нервничаете?
Этот вопрос явился для него таким неожиданным, что он взглянул на нее в полной растерянности. Потом он ответил:
– Фрекен Хьеллан, в нашу последнюю встречу я обещал вам, что, если нам еще раз доведется увидеться, я буду говорить о чем угодно, но только не о том, о чем вы мне запретили говорить. Я пытаюсь сдержать свое обещание, до сих пор мне это удавалось.
Голос его был глухим, сердце отчаянно колотилось.
– Да, – сказала она. – Обещания надо держать, обещания надо держать.
Эта фраза прозвучала так, словно была обращена скорее к ней самой, нежели к нему.
– Еще до вашего прихода я решил попытаться сдержать свое слово. Я знал, что вас здесь встречу.
– Откуда вы могли это знать?
– Я заметил ваши следы на дороге.
Она вскинула на него глаза, но промолчала. А немного погодя сказала:
– У вас забинтована рука. Что случилось?
– Ваш пес укусил меня, – ответил он.
Они стояли и глядели друг на друга.
Он стиснул руки и заговорил, хотя это было ему мучительно трудно:
– Каждую ночь я приходил сюда, в лес, каждую ночь я стоял под вашими окнами перед тем, как пойти спать. Простите меня, это ведь не преступление. Вы запретили мне это, но я все же приходил, тут уж ничего не поделаешь; ваш пес укусил меня, он боролся за свою жизнь, я убил его, я дал ему яду, потому что он всегда лаял, когда я приходил пожелать доброй ночи вашим окнам.
– Вот оно что! Так, значит, это вы убили нашу собаку?
– Да, – ответил он.
Пауза. Они по-прежнему стояли неподвижно и глядели друг на друга. Он тяжело дышал.
– Я готов свершить куда более ужасные вещи, чтобы только увидеть вас. Вы и понятия не имеете о том, как я страдаю, как я денно и нощно всецело поглощен вами. Нет, об этом вы не имеете понятия! Я разговариваю с людьми, смеюсь, я даже устраиваю веселые попойки – этой ночью у меня засиделись гости до четырех утра, и дело кончилось тем, что мы перебили все стаканы, – но даже когда я пью вместе с другими или пою с ними песни, я неотвязно думаю о вас, и это приводит меня в отчаяние. Меня ничто больше не интересует, и я просто не знаю, что со мной будет дальше. Пожалейте меня и не уходите еще две минуты, я хочу вам кое-что сказать. Не тревожьтесь, пожалуйста, я не буду ни пугать вас, ни обольщать, я только должен говорить с вами, это сильнее меня.