Пешков прикрыл глаза так, как будто бы заснул. Этот полицейский был совсем не похож на тех добродушных шведских полицейских, которых он встречал раньше. Возможно, он увидел в глазах Нурландера какой-то странный блеск, тот самый блеск, который бывает у человека, перешедшего последнюю грань и отрезавшего себе пути к отступлению. Возможно, он видел этот блеск и раньше.
— В Швеции же демократия, — осторожно произнес Пешков.
— Конечно, — ответил Нурландер. — Она здесь есть и будет. Но каждой демократии время от времени приходится защищать себя недемократическими методами. А оборона в основе своей антидемократична. В данном случае это видно совершенно отчетливо.
— Я просидел здесь два месяца. Я абсолютно ничего не знаю ни о каких убийствах в Стокгольме. Клянусь.
— Виктор-Икс? Игорь и Игорь? — произнес Нурландер тем же тоном, что и раньше. Почему-то он чувствовал, что важно сохранять его в течение всего разговора.
Алексей Пешков прикидывал, чем он рискует. Нурландер видел, что он боится умереть и раздумывает над тем, как оттянуть расправу. Он дал ему время подумать, а сам сунул руку в карман пиджака. Щелчок снимаемого с предохранителя пистолета гулким эхом отразился от стен. Пешков глубоко вздохнул и заговорил:
— Во времена коммунистов я был моряком на международных линиях. Я все время скрывался от КГБ и ГРУ, меняя паспорта. Когда режим пал, мне удалось сколотить небольшую сумму, чтобы купить собственное рыболовецкое судно. Первый год я был простым таллиннским рыболовом, говорящим по-русски, второго сорта, но свободным. Наверное, можно сказать, что тот год был единственным годом свободы, затем в игру вступили другие силы. На меня вышли анонимные рэкетиры. Вначале это были просто деньги, которые я платил за то, чтобы мой кораблик не сожгли или не взорвали. Обычное «крышевание». Но дальше больше. Меня заставили брать груз… подобного типа. Этот рейс был уже третьим. Десятки тысяч отчаявшихся беженцев ждут в бывшем Советском Союзе, чтобы их за деньги переправили за границу. Я никогда не был близок к верхушке, Виктор-Икс для меня просто имя, миф. Я общался с эстонцем по имени Юри Маарья. Говорят, он знает самого Виктора-Икс. Я никогда не слышал об Игоре и Игоре, но у этой группировки много людей, занимающихся провозом спиртного, как, впрочем, и любой другой контрабанды в Северную Европу.
Нурландер удивился разговорчивости Пешкова, но не подал виду.
— Адреса, контакты? — тихо спросил он.
Пешков покачал головой.
— Они постоянно меняются.
Нурландер долго смотрел на Пешкова. Он никак не мог уяснить себе, был ли этот человек жертвой или преступником. Скорее всего, и тем, и другим. Он захлопнул блокнот, сунул ручку в карман пиджака и сказал:
— Я отправляюсь в Таллинн. Если каким-либо образом выяснится, что хотя бы что-то из того, что вы мне сообщили, является ложью, или же что вы сообщили мне не всю правду, я вернусь к вам. Вы понимаете, что это означает?
Пешков тихо сидел и смотрел в пол.
— Последний шанс что-либо изменить или дополнить, — поднимаясь, сказал Нурландер.
— Это все, что мне известно, — усталым голосом произнес Пешков.
Вигго Нурландер заставил себя протянуть руку Алексею Пешкову. Русско-эстонский рыбак с видимым нежеланием встал и пожал ему руку.
— How do you do, sir? — произнес Нурландер.
Взгляда, которым ответил ему Пешков, он не забудет никогда.
Таллинн — это безумный город.
Так решил Вигго Нурландер, пробыв в нем пятнадцать минут.
Позднее его мнение не поменялось.
Взять в аэропорту напрокат автомобиль оказалось проблемой.
Наконец ему удалось выехать на дорогу с беспорядочным дневным движением. Ориентируясь при помощи англоязычной туристической карты, он добрался до Старого города, до собора на холме и стал плутать по средневековому лабиринту. То и дело натыкаясь на древнюю стену с высокими, роскошными башнями, он ловил себя на мысли, что как будто и не уезжал из Висбю.
Но в основном этот город был для него безымянным, так, декорация для его миссии. Уличные названия, рекламные вывески, дорожные указатели на чужом языке. Словно в фильме. Он чувствовал себя иностранцем и хотел оставаться им. Чтобы все так и оставалось для него безымянным, похожим на декорации. Чтобы ничто не отвлекало его. В его теле словно пульсировала новая кровь. Как будто все было задумано именно для этого. Все эти смерти только ради того, чтобы он мог приблизиться вот к этому.