Бергстрём быстро подошел к книжной полке, вынул маленькую потертую книжку, раскрыл ее и, тряся ею перед Йельмом, произнес:
— Вы знаете, кто такие эринии? — Он не ждал ответа. Его, впрочем, и не последовало. — Это самые ужасные существа в греческой мифологии, но одновременно и самые уважаемые. Последний инструмент справедливости. Они преследуют свою жертву день и ночь, пока могила не разверзнется перед ней. Позвольте я прочту один отрывок: «По сути эринии — это не кто иные, как духи убитых, которые, если не находится мстителя, берут отмщение в свои руки; неумолимые и непримиримые сеют они смерть в гневе своем».
Он вопросительно глядел на Йельма. Тот сидел молча.
— Как вы не понимаете?! — кричал Густен Бергстрём. — Мстителя не нашлось, и ей пришлось сделать это самой. Она ждала мстителя, но никто не вызвался. Все сходится! Именно тех троих, кто причинил ей страдание, она через несколько лет лишила жизни собственной рукой. Это же удивительно! Ваш убийца — это дух убитой! Богиня мщения!
На мгновение Йельм подпал под чары слов Бергстрёма. Без сомнения, что-то здесь есть: неуловимый мститель из царства Аида, восставшая из мертвых убийца.
Но мысль о весьма реальной пуле из Казахстана, найденной в стене дома в Дьюрсхольме, вернула его в грубый реальный мир.
— У эринии был, по всей видимости, материальный посредник, который нажимал на курок. Знаете ли вы кого-либо, кому Лотта могла рассказать об истории в гольф-клубе?
— Нет, мы с ней всегда были только вдвоем. Вы что, не поняли? Только она и я, только Лотта и Густен. Густен и Лотта.
— Папа, мама, кто-нибудь из больницы?
— Отец? Как бы не так! — засмеялся Густен Бергстрём. — Она его на порог не пускала. Мать? Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Все три японские обезьяны одновременно. Кто-то из клиники, говорите? Где все сидят по углам и занимаются только тем, что теребят свои гениталии? Так вот где вам вздумалось искать вашего хладнокровного убийцу? Среди пациентов больницы Бекомберга? Меткий убийца из дома дураков!
Йельм понял, что пришла пора оставить Густена Бергстрёма один на один с его искаженным и искажающим горем.
В другом случае он подошел бы к компьютеру, включил его и проверил, что это там за пикантная экранная заставка. Но сейчас он этого делать не стал.
Отчего-то он был очень доволен визитом к Бергстрёму.
Последующие дни Йельм посвятил Лотте. Он поехал в психиатрическую больницу Бекомберга для того, чтобы поговорить с персоналом и попытаться найти друзей Лотты. Но никого не обнаружил. Единственным сотрудником больницы, оставшимся там с начала девяностых годов, оказался крепкий санитар, который помнил Лотту и называл ее «изысканный бриллиант». В оправе из болезни и полной интровертности. Видимо, действительно единственным, кому Лотта могла бы рассказать о происшествии, был ее брат, но, похоже, она не раскрыла ему свою тайну. Либо же Густен Бергстрём был наилучшим актером из всех, когда-либо встреченных Йельмом.
Затем он перешел к изучению круга друзей и родственников Лены Хансон. Результат был таким же. Даггфельдту и его напарникам и впрямь удалось купить ее молчание. Единственная возможность, которая осталась после нескольких дней бесплодных поисков, была такой: а вдруг она наняла убийцу? Йельм оставил эту нить на потом.
Одновременно он получил повестку в суд по делу Дритеро Фракуллы. Йельм не ожидал этого. Через несколько недель после того, как Фракулла захватил заложников в конторе по делам иммигрантов в Халлунде, политика в отношении беженцев вдруг изменилась, и нескольким сотням косовских албанцев, находящимся под угрозой высылки, позволили остаться. В их числе была и семья Дритеро Фракуллы. После его отчаянной попытки спасти близких им всем теперь предстояло покинуть страну, как только у Фракуллы закончится срок заключения. Его попытка помочь имела обратный эффект. По иронии судьбы Йельму выпало быть противовесом.
Он сидел на стуле в зале суда и свидетельствовал. Он пытался быть ясным и объективным. Ему удалось в какой-то мере игнорировать прессу, осаждавшую его до, во время и после заседания, но избежать темного взгляда Дритеро Фракуллы, сидевшего на скамье подсудимых, было невозможно. Рука Фракуллы все еще покоилась на перевязи, и он не сводил с Йельма глаз. Но это был взгляд не обвинителя, а скорее сдавшегося, сломленного человека. И все же Йельм не мог избавиться от чувства, что в этом взгляде есть и обвинение; возможно, он сам чувствовал угрызения совести. Ему казалось, что Фракулла винит его, но не за то, что он выстрелил, а за то, что не убил. Если бы он застрелил албанца, его семье разрешили бы остаться в Швеции, а теперь правительство с равнодушным видом отправит их всех через несколько лет обратно к сербам. Именно эти чувства внушал ему затравленный взгляд Фракуллы. Это было очень неприятное ощущение, которое мешало Йельму говорить, когда он отвечал на вежливые вопросы прокурора и обличительные — адвоката. Общественный защитник Фракуллы был усталым пожилым господином, который задавал точные и правильные вопросы: почему Йельм не дождался приезда специальных служб? Почему эту проблему не решал отдел внутренних расследований? По-видимому, Брууну, Хультину и Мёрнеру удалось уничтожить все следы допросов Мортенсона и Грундстрёма. Но разве можно было сравнить атаки адвоката с неотрывным взглядом Фракуллы?