Когда Йельм встал со стула свидетеля и пошел через зал между рядами, он встретился со взглядом маленького мальчика. Точно таким же, как у отца.
Пауль Йельм далеко не сразу смог снова вернуться к расследованию.
Через несколько дней в Главный штаб борьбы во время утренней летучки неожиданно вернулся Вигго Нурландер. Он, собственно, был все еще на больничном и пришел на костылях, но казался довольно спокойным. Что-то потухло в его и так всегда неярком взгляде. Руки у него были еще забинтованы. Его появлению все обрадовались. Черстин Хольм выбежала из комнаты и вернулась назад с букетом, который они купили для него и вечером как раз собирались отнести. Нурландер был очень тронут. Он уселся на свое привычное место.
Оно было свободно. Никто его не занял.
Лежа в больнице в Таллинне, а затем в Худдинге, он уверил себя, что Хультин отстранил его от расследования и что его разыскивает Интерпол. Сев сейчас на стул, он вдруг понял, что его… простили. Он не мог подобрать другого слова. И заплакал у всех на виду.
Он выглядел сломленным. Они спросили, действительно ли он хочет вернуться к работе, и, когда он поднял на них свои покрасневшие глаза, все увидели, что в его взгляде светится счастье.
Чем больше они узнавали друг друга, тем труднее им было понять друг друга. Так всегда бывает.
Когда они вышли из Главного штаба борьбы, Йельм увидел, что Сёдерстедт подошел к Нурландеру, обнял его и что-то проговорил. Тот громко и от души рассмеялся.
Сказано было немногое, никаких новых шагов предпринято не было. Они работали, исходя почти исключительно из той гипотезы, что серия убийств окончилась и что список бизнесменов Швеции сократился только на три имени: Куно Даггфельдт, Бернард Странд-Юлен и Нильс-Эмиль Карлбергер.
Но они ошибались.
Глава 19
Шершавый дымок рассеялся, резкий запах исчез. Человек наконец упал и затих. На этот раз потребовалось чуть больше времени. День был долгим. Сейчас уже ночь. Ночь в гостиной.
Когда первые звуки фортепиано начинают скользить по комнате, он сидит на диване, откинувшись, и смотрит на человека. Звуки фортепиано перебегают вверх и вниз, вперед и назад. Вступает саксофон и подхватывает мелодию. Тот же шаг, та же маленькая прогулка.
Саксофон играет свое, фортепиано кротко подыгрывает на заднем фоне, а человек начинает шевелиться и вроде бы приподнимается с пола. Саксофон делает арабеску вне тональности, человек стоит, согнувшись, посреди темной комнаты. Саксофон умолкает, затем ударяет вновь и уходит выше на следующий круг. Кровь бежит из раны на голове человека. Он бьет кулаком прямо в живот той темноте, что перед ним. Когда пианино умолкает, он наносит еще один, более сильный удар в живот темноты.
Это похоже на пантомиму, на своеобразный танец смерти.
Yeah, u-hu. Первый удар. В колени.
Саксофон взбирается вверх, к своим высотам, все быстрее. Ай! Второй удар. В пах.
Такая вот хореография. Каждый удар в невидимое тело темноты, каждый выпад предопределены заранее и наносятся в правильное место.
Он видел это уже много раз.
А когда врываются аплодисменты, наступает время нокаута. Публика перешептывается, фортепиано умолкает. И — удар. Зубы темноты выбиты, язык мешает их во рту, словно кашу. Вот так.
Фортепиано начинает свои неловкие пассажи. Затем раскрепощается. Звуки все более свободны, все более прекрасны. Сейчас он уверен в том, что они прекрасны. Он целится в лежащую на полу темноту. Бьет раз, два, три, четыре раза. Фортепиано неуверенно поет.
Темноты больше нет.
Басы исчезают. Снова фотрепиано. Как в самом начале.
Человек наносит пятый удар, когда в прихожей хлопает дверь.
— Папа? — слышится девичий голос.