Человек падает на пол и лежит неподвижно. Как в начале.
Его уже нет в комнате, его уже нет в доме, его уже нет в саду.
Он уже так далеко, что не слышит душераздирающего крика.
От него он и бежал.
Глава 20
Гуннар Нюберг вскочил со своей двуспальной кровати в трехкомнатной квартире района Нака. Вигго Нурландер откинул одеяло на простой складной кровати в трехкомнатной квартире на Банергатан. Черстин Хольм заставила себя встать с матраса на полу в маленькой квартирке бывшей невесты бывшего жениха в Брандбергене. Хорхе Чавес пришел в себя на откидном кухонном столике в своей комнате (полный пансион, угол Бергсгатан и Шеелегатан), где он заснул с бокалом вина в руках, упав лицом в тарелку с остатками ужина. Арто Сёдерстедт поднялся со своего кресла в квартире на Агнегатан и отложил в сторону очки. А Пауль Йельм подскочил дома в Норсборге на своей неуютно просторной двуспальной кровати.
Ян-Улов Хультин был раздосадован. Он поджидал их на кухне дома в Рёсунда, Сальтшёбаден.
Последним из всех явился Чавес, который выглядел бессовестно свежо, ночной цветок посреди черной, как смоль, майской темноты.
— Черт возьми, ты что там, душ принимал? — спросил его Йельм, держа в руках большую кружку кофе.
— Да ладно тебе, — коротко ответил Чавес. — О’кей, так кто он?
— Уже подсмотрел?
— Выглядит все как обычно. Технический отдел на подходе?
— Я позвонил вам до того, как вызвать техников, — сказал Хультин, — в том числе и для того, чтобы вы могли увидеть все в нетронутом виде. Конечно, два выстрела в голову?
Двое кивнули.
— Пули остались в стене, — сказал Сёдерстедт.
Хультин кивнул и продолжил:
— Так-так, здесь нам придется расстараться. Это элита другого рода. Его зовут Энар Брандберг, он депутат риксдага[48] последнего созыва, а до того был генеральным директором одной государственной конторы.
— Общественного директороского фонда, — подхватил Сёдерстедт. — Это не совсем государственное предприятие, но, в общем и целом, почти государственное. Затем он стал депутатом парламента от Народной партии.
Хультин бросил на Сёдерстедта косой взгляд и продолжил:
— Дочь Хелена Брандберг, восемнадцати лет, пришла домой в самом начале первого и услышала в гостиной джазовую музыку, что ее очень удивило, потому что ее отец вообще никогда не слушал музыку. Она вошла в гостиную, увидела развевающиеся занавески и открытое окно, а за ним черную неясную фигуру человека, который промчался по газону и выбежал на улицу. Девушка подошла к стереосистеме и механически выключила ее. Только после этого она заметила лежавшего на полу отца и закричала так, что соседи были здесь уже через несколько минут, это семья Хёрнлундов, у которых есть дочь, она ровесница Хелены и ее близкая подруга. Хелена Брандберг пережила сильнейший шок, было очень трудно добиться от нее показаний, поэтому я в основном опираюсь на слова второстепенных свидетелей, Хёрнлундов. Поскольку у Хелены нет матери, она умерла год назад от рака, семья Хёрнлундов сопроводила Хелену в больницу. Я выходил на улицу и осматривал землю вокруг дома; кажется, на газоне остался след ботинка.
— Конец бесследности, — заметил Чавес.
— Эринии обретают плоть, — проговорил Йельм.
Все некоторое время смотрели на него. Сёдерстедт поднял левую бровь и собрался что-то сказать. Но передумал.
— О’кей, — подытожил по обыкновению Хультин. — На этот раз у нас есть две пули в стене и отпечаток ботинка. Но прежде всего у нас есть кассета.
— Кассета? — переспросил Йельм.
— Музыка, джаз. В магнитофоне находится кассета, которая, без сомнения, принадлежит убийце. Во всяком случае, не Брандбергу. Ни отец, ни дочь не слушали джаз, а магнитофон был включен, когда дочь вернулась и убийца был еще в комнате. По-видимому, у нашего неуловимого друга существует привычка, которой он всегда следует — после убийства он садится на диван и слушает джаз. Поскольку Хелена остановила кассету, мы точно знаем, о какой композиции идет речь, а раз в нашей группе есть двое, интересующиеся музыкой, то я подумал, что мы можем прямо сейчас послушать, что это за запись. Именно поэтому я тянул с вызовом техников. У нас есть где-то двадцать минут до того, как нас попросят очистить помещение.
— Я мало знаю джаз, — признался Гуннар Нюберг. Они вошли в гостиную и перешагнули через лежащий на полу труп. Надев резиновую перчатку, Хультин отмотал кассету на начало. Уже после трех-четырех первых фортепианных аккордов, еще до перебора клавиш, двое из «Группы А» хором воскликнули:
— «Мистериозо!»