Я киваю ему, и он достает бутылку из-под яблочного сока, запечатанную куском клейкой ленты.
Эта часть процедуры необходима. Содержимое бутылки невидимо, и ни один покупатель не расстанется с денежками, заработанными тяжелым трудом, без пробного вдоха. Я тоже должен убедиться, подлинный ли товар мне предлагается, по своим собственным причинам.
Старик отрывает кусок скотча от катушки и ставит бутылку на свой холодильник. Я сажусь на корточки и наклоняюсь вперед. Теперь все происходит быстро. Торговец протыкает клейкую ленту на бутылке швейной иглой, я чувствую исходящий душок, и тут же новый кусок скотча ложится на отверстие.
Ему два года, и трава щекочет его ступни.
Ему четырнадцать. Сигаретный дым обжигает гортань, но он самодовольно подавляет кашель.
Он просовывает руку под ее блузку, мечтая о ком-то другом. Первые аккорды песни рассказывают о нем все, что вообще стоит знать.
Попадание, отскок, новый бросок. Три. Поздравительная открытка к дню рождения. Пятнадцать. Первый горький вкус пива. Беговая дорожка и смех на финишной линии. Шаги и боль.
— Восемьсот, — называет старик цену.
Я даю ему деньги и забираю бутылку.
Очень отчетливо, так чтобы меня хорошо было слышно, я произношу заготовленную фразу:
— Хороший товар.
А голос в моем ухе отвечает: «Берем его».
Струнное треньканье замирает. Барабанный грохот прекращается. Шляпы срываются, шарфы разматываются, и волна людей в синих ветровках обрушивается на старика.
Но честь надеть на него наручники выпадает мне.
Много времени спустя, когда я уже сижу в кабинете и торопливо выстукиваю отчет на заляпанной кофейными пятнами клавиатуре, парнишка все еще не отпускает меня и восстает в моей голове. Не только момент его смерти (ослепительный, выжигающий ужас, скорбное осознание того, что единственно возможный конец страданиям означает конец всему), но и все остальное — словно острое лезвие.
Но что врезается особенно глубоко, так это его жизнь. Тысячи незначительных моментов. Записи из дневника, беспорядочный калейдоскоп событий, стремления, желания, маленькие победы и все такое. Я проживаю каждую секунду его жизни. Я — это он. Все сладкие и горькие ощущения его жизни.
Я работаю в специальной группе шесть лет.
Я попробовал множество призраков.
Они никогда не уходят. Я сосуд, наполненный ими, и я буду нести их до конца своих дней.
С каждым днем моя рыночная цена возрастает.
Когда наступит мой смертный час, независимо от того, получу ли я пулю в голову, спрыгну с моста или тихонько отойду в мир иной на больничной койке от инъекции морфина, кто-то получит хорошие барыши.
КЭТ СПАРКС
Саммариндская впадина
Пер. Н. Алешина
Женщину, устроившуюся среди подушек, можно было бы назвать красивой, если бы не вырванный из глазницы правый глаз. Рубец выглядел отвратительно, зловеще. Мариям сидела в баре и смотрела по сторонам, но ее взгляд все время невольно возвращался к женщине со шрамом и к ее приятелям. Видимо, так угодно было распорядиться судьбе, но человек, которого она надеялась встретить в «Морской звезде» в этот день, оказался одним из друзей этой загадочной дамы.
— Хаптет, к вашим услугам, — поздоровался он, улыбнувшись и прижавшись губами к тыльной стороне ее запястья.
— Меня зовут Мариям, — ответила она. — Бехамид сказал, мне нужно разыскать вас. Обещал, что, окажись я в Саммаринде, вы станете моим проводником.
Глаза Хаптета расширились.
— Бехамид! Старый разбойник. Да, он мне как брат. Пожалуйста, присоединяйся. Это мои друзья. Что будешь пить? — Хаптет все еще радостно улыбался. — Сколько лет! Бехамид здесь с тобой? На полуострове он не показывался уже лет десять.
Мариям уселась на подушки и улыбнулась. Похоже, новости в этих краях распространялись медленно. Старик Бехамид, капитан траулера, вот уже пять лет как лежал в земле, но, помнится, говорил, что она всегда может сослаться на него, — а на полуострове его имя чего-то да стоит. По крайней мере, насчет этого он не врал.
Алкоголь пульсировал по венам теплыми потоками. Она разглядывала помещение, слушая рассказы Хаптета о бурной молодости в экипаже яхты, которой командовал Бехамид еще до войны. Мариям смеялась вместе со всеми — и иногда вполне искренне. Таким Бехамида она не знала. В рассказах Хаптета он представал скорее безбашенным идиотом, чем героем равнин Маратисты.