— Вынужден сообщить, что получилось шестьсот сорок три, — наконец изрек Фентон.
Регент на миг прикрыл глаза и до крови прикусил изнутри щеку. Прошло уже полтора месяца, и, хотя деревенский юноша пока не возвращался, Фентон с Регентом все это время только и занимались что загадкой священной книги. Регент даже приноровился готовить себе маковый отвар и набивать трубочку (это была его новая прихоть) прямо в библиотеке, в перерывах между очередными штурмами неподдающегося текста.
— Придется сравнить результаты. Как думаете, получится расставить их в алфавитном порядке?
Фентон усмехнулся:
— Разумеется.
Выхватив у Регента список, он положил его рядом со своими подсчетами и проворно застрекотал по клавиатуре. Через десять минут непрерывной работы Фентон вытянул из блестящего нутра машинки длиннющий желтоватый лист. Регент не знал, что и думать. Фентон работал прямо-таки противоестественно быстро и плодотворно.
Еще несколько часов оба ученых мужа провозились со списком, сличая гармонию гласных, подсчитывая мутации согласных, расставляя величины. Длинный список покрылся помарками, вставками, вычеркиваниями, но вот у Регента перехватило дыхание от волнения: наконец-то в записях забрезжил какой-то смысл… и тотчас ускользнул бы, не ткни Фентон коллегу в этот смысл носом. Фентону, конечно, все было ясно.
— Полная противоположность! — победоносно объявил он. — Наши результаты противоречат друг другу, понимаете? — Он отчеркнул поломанным ногтем седьмое слово в списке Регента, затем в своем. — Никакой гармонии. У нас получилась прискорбная какофония произвольных звуков, смехотворное гадание вслепую. Но если взглянуть свежим глазом, и не так пристально, как мы, то обнаружится, что результаты все-таки взаимосвязаны. Как? Они кружат вокруг некоего ключевого значения, которое не поддается осмыслению. К консенсусу нам с вами не прийти, потому что его и не существует.
Регент только сейчас заметил, что крепко стиснул край листа вспотевшими пальцами — так крепко, что на бумаге осталось пять влажных сальных пятен. Ему показалось, что книжные стеллажи стали еще выше, сдвинулись, грозя рухнуть ему на голову всей тяжестью множества книг, а илистый воздух, запах книг, захватанных руками многочисленных студентов и пропитанных миазмами сырости и плесени, — комом встали в горле, загустели, не давая дышать.
— Я верну книгу юноше, — голосом спокойным, но натянутым туго, как струна, сказал Регент.
Он взял книгу так бережно и осторожно, словно она была мягче пуха и беспомощнее птенца, хотя знал — на деле все совсем не так. Страницу с составленной им классификацией — всю в помарках, с загнутыми углами — Регент оставил на столе, за которым работал все это время. Регент уже развернулся к выходу, однако Фентон цепко ухватил его за манжету зловеще-тощими пальцами — молча, но молчание это было красноречивее любых слов. Фентон вперился в глаза Регенту яростным, одержимым взглядом, и тот понял: думают они оба об одном и том же.
Выйдя за двери библиотеки, Регент услышал, как, слабо шипя, гаснут парафиновые лампы. «Любопытно, — подумал он, — а когда я приду сюда в следующий раз, в библиотеке будет хоть одна живая душа?»
Письменный стол Регента, весь покрытый чернильными пятнами, был из разряда тех столов, что отличаются обилием хитроумных ящичков, отделений и тайничков, щедро покрытых резьбой и росписью, однако в основном слишком тесных, чтобы в такой ящичек или закоулок поместилось нечто покрупнее одинокого перышка или ластика. Однако и несколько больших ящиков в столе все-таки имелось, и в них хранились картонные папки, куда Регент складывал фотографии рабочих объектов — вещей и книг, чьи имена удавалось установить. В левом нижнем углу каждой фотографии каллиграфическим почерком было крупно выведено имя предмета или книги. Свои заметки и вычисления по каждому объекту Регент держал в отдельных папках, и вот с ними-то он и решил свериться сейчас. Он просматривал тысячи уравнений, выводов и подсчетов, снова и снова убеждаясь: ранее эти методы работы ни разу его не подводили.
Картотека Регента свидетельствовала о том, что ему удалось категоризировать и наименовать свыше шестнадцати тысяч объектов, неимоверно много даже для такого опытного и выдающегося ономаста. Да, над шестнадцатью тысячами объектов он бился, искал к ним ключ и устанавливал подлинное имя каждого, и не только имя, но и место в этом мире. И все же книга, принесенная юношей, этот чудовищный том, написанный на треклятом языке, который издевался над ученым и загадывал неразрешимые загадки, — эта книга категоризации не поддалась и имени своего Регенту открыть не пожелала. Казалось бы, книга как книга, обложка кожаная, вензель на ней тройной… И все же Регент чуял в книге угрозу и мощь, с какими никогда раньше не сталкивался.
Пока Регент набрасывал текст телеграммы в вышестоящее военное ведомство, ему оставалось утешаться лишь мыслью о том, что, лишенная имени, книга, считай, не существует.
МАРК ТЕППО
Тот, что ушел
Пер. Е. Нестерова
«Алиби Рум» — убежище и рай для любителей присочинить и приврать, в ее отделанных бархатом стенах девизом служат слова «Предполагай и убеждай!», а правда настолько обесценилась, что за нее не купить даже презерватива из автомата в мужском туалете. Войдя в ничем не примечательную дверь и миновав длинный гардероб с рядами застывших в ожидании костюмов, масок и фальшивой униформы, посетители переписывали свое прошлое и изобретали возможное будущее. Компания постоянно менялась, и каждый — завсегдатаи, сгорбившиеся на узких скамейках за коричнево-красной барной стойкой, обходительная скромная обслуга, лгуны, сгрудившиеся за лакированными столами или развалившиеся на плюшевых диванах, — каждый мог уверовать в иллюзорность мира за стенами из ржаво-коричневого кирпича и старого дерева. Единственной имеющей смысл реальностью была выдуманная, окутанная бархатными драпировками и залитая оранжевым светом.
«Алиби» крепко держала Колби в обволакивающих объятиях своего утробного мрака. Она заботливо шептала ему что-то обнадеживающее, ее шепот звучал как забытый белый шум материнского кровотока. Он заслуженно гордится бухгалтерским анализом, проведенным для финансовых служб Эмфира. Важность его исследования о корпоративных бумажных отходах несомненна, проблема — и в этом была его идея — решается внедрением агрессивной программы переработки при тщательном расчете соотношения бумаги высшего сорта для внешних контактов и второсортной, из переработанной массы, для обычного потребления. Компании на этом ничего не сэкономить — едва ли две трети зарплаты одного бухгалтера, — но переработка и повторное использование бумаги каждый год будут спасать по нескольку сотен акров леса. На это непременно обратят внимание, говорили ему в «Алиби». Его заметят и призовут на Пятый этаж, где счетоводы и денежные маклеры творят свое опасное волшебство. Его непременно…
— Эй, Колби, твоя очередь.
Колби поднялся:
— Что?
Джек махнул официантке, стройной девушке с короткими косичками на голове и кельтской татуировкой вокруг запястья.
— Заплати Дженни и рассказывай.
Медленно освобождаясь из власти «Алиби», Колби нащупал бумажник. С трудом отсчитывая купюры, будто пытаясь разделить травинки, он пытался придумать хорошую байку. Таковы были правила игры: купить всем выпивку, рассказать историю — остальные играют роль благодарной аудитории, подзуживая рассказчика врать дальше или изображая поддельное возмущение — поддельное, как и все в «Алиби». Вытаскивая из бумажника двадцатку, Колби попытался сочинить что-нибудь, но ничего, кроме мертвых деревьев, не приходило ему в голову.
Дженни улыбнулась ему, озарив улыбкой полуночный мрак зала, и взяла банкноту, протянутую ей неуверенной рукой пьяного. Она развернулась — косички хлестнули по тонкой шее — и живо направилась к бесконечно далекому бару.
Он уставился в бумажник, большим и указательным пальцами теребя уголок второй двадцатидолларовой купюры. Ничего достойного не шло на ум, кроме того, о чем твердил шепот в ушах. Твой доклад ускорит процесс.Полный любви голос звучал как мистраль, ветер убеждения, увещевал и соблазнял, говорил ему то, что его сердце страстно стремилось услышать. Как органическая инфекция распространяется по всем деревьям, передаваясь через корни и ветви, так документ повлияет на всю систему. Одна ветка, один орех, один росток — в конце концов изменится весь лес.