– Поменяйте надпись, – холодно сказала она кому-то.
– Нельзя пока. Так лучше. Пока люди ошибаются и обманывают сами себя, эта надпись актуальна, – доносился голос уже издалека.
– Ладно, видимо она всегда здесь будет висеть, – фраза ее выдавала долгое непрерывное отчаяние во всем, что она встречала на своем пути, и выдавшее, наконец, реакцию на него.
Слышались голоса:
– Грешники, здесь живут одни грешники.
– Это вечная тема.
– Привет, Мэри.
Она помахала какому-то парню, он подошел к ней и спросил:
– Как сеанс прошел?
– Ничего особенного, Рэд. Гипноз не сработал, как всегда я видела убийства и жертвы. Так я никогда не узнаю, кем я была до того, как попала сюда.
Они говорили, как хорошие друзья, Рэд был неравнодушен к судьбе Мэри, в его голосе слышалось желание помочь ей:
– Главное, кто ты есть сейчас.
В голосе Мэри по-прежнему слышалось отчаяние:
– Что, если это не я настоящая.
– Ты есть только то, что ты чувствуешь. Остальное неважно: твоя оболочка, то, что ты думаешь, что говоришь, – в этом ты обязательно соврешь и уйдешь от своей сущности. Твои ощущения никогда не обманут тебя. Помни, что когда-нибудь тень тебя покинет и у тебя не будет права на ошибку. Без тени в этом городе не выжить. Единственный вариант – искать надежное прикрытие.
– Просто не хочется всю жизнь помогать кому-то другому, не делая ничего для себя.
– Пока ты жива, наслаждайся. Жизнь смысла не имеет, она нейтральна. Люди просто страдают ерундой, пытаясь в ней что-то найти.
Мэри вышла на черную улицу и дождалась следующего автомобиля. Он привез ее к дому.
Убитая сном, она лежала на кровати, неподвижно раскинув руки. С глубоким вдохом, похожим на крик, она очнулась.
– Я думал, ты уже не проснешься.
– А, это ты? – Мэри обнаружила около себя Фокса, сидящего рядом с кроватью. – Ты же знаешь, что я никогда не сплю.
Незаметно, как жизнь каждого в этом городе, как все их движения, ни к чему не приводящие, она сидела в комнате с заколоченными ставнями заброшенного деревянного дома. Свет еле просачивался сквозь скупые на расстояние щели. Никто не должен был приходить сюда, кроме нее, никто не должен знать, что в этом доме кто-то живет. Для всех здесь обитают только несокрушимый покой и тишина. Однако он пришел без предупреждения, совершенно не вовремя, не запланировано, нарушая все запреты, не боясь последствий. Мэри сказала Фоксу с абсолютным равнодушием:
– Я сегодня никуда не хочу выходить, можешь идти куда хочешь, без меня.
Фокс попытался вывести Мэри из ее состояния:
– Тогда я подожду тебя на улице, пока ты не выйдешь. Мне не трудно. Но без тебя я никуда не пойду.
Мэри было все равно, она казалась Фоксу холоднее, чем обычно, словно ее лишили чувств или души. Она начала говорить, и он почувствовал, что теряет ее:
– За наши подозрения мы получаем то, о чем подозревали, ты знаешь? Сломать мечту – убить Надежду. Совсем ничего не изменится в этом городе, слишком большое сопротивление. Бездна постоянно следует за мной, и скоро настигнет меня.
Зря ты пришёл сюда, это место давно проклято, все обходят его стороной, если тебя обнаружат, то ты не спасешься, да и я скорее всего не стану спасать тебя, – Мэри видела странное недоумение на лице Фокса, он смотрел на неё так, будто не узнавал её, но она все равно продолжала. – Твое уважение ко мне вызвано моим характером, моим умением скрывать свои чувства, тебя самым странным образом привлекает мое призвание, тебе льстит, что я холодная, жестокая, расчетливая, равнодушная. Однако, я в этом не нахожу больше ничего интересного, что толку в призвании, если не знаешь, как его раскрыть. Я могу пользоваться им как навыком, но не знаю, как с помощью него раскрыть душу, или это не призвание мое вовсе. Легко сказать о художнике, ты все, что у тебя есть внутри, и плохое, и хорошее, выкладываешь маслом на холсты. Само убийство – занятие благородное и правильное. А что делать с отрицательной, неправильной, неиспользуемой энергией? Может мой кодекс меня подвел. Я теперь чувствую и желаю, чтобы была убита хоть одна душа. Ведь творчество не терпит законов и ограничений. Главное, в творчестве это свобода, мне ее не хватает сейчас. Я чувствую в убийстве все, что необходимо, не чувствуя при этом себя.