— Цаган Аава… Белый старец, — прошептал бригадир, когда выслушал сбивчивое описание старика от трясущегося Миши. — Белый старец спас нас. Рано, Миша, нам умирать. Мы нужны здесь ещё. У тебя вон дети ещё не рождены, у меня внуки не выращены.
Бабушка, заканчивая рассказ, добавляет уже задумчиво, снова перебирая спицами:
— А вот я думаю, что это Николай Чудотворец наш был. Хотя… кто его знает. Может, они там, наверху, договорились давно, чтобы за всеми нами, дураками, присматривать?
И снова берётся за петли. А за окном темнеет, и в сумерках, в дрожащем свете уличного фонаря, будто мелькает белый силуэт. То ли от ветра качнулась ветка, то ли от памяти, которая не отпускает, не забывает, передаётся из поколения в поколение, как самое ценное наследство.
И я думаю: а может, они всегда рядом — эти старцы в белом? Может, стоят невидимо за плечами, когда мы летим в ночи к обрыву, когда срываемся в пропасть отчаяния, когда теряем последнюю надежду? Им не нужно, чтобы в них верили. Им нужно, чтобы мы жили. Чтобы род не прерывался, чтобы дети рождались, чтобы земля не пустела.
И может, калмыцкий Цаган Аава и православный Николай Чудотворец — это просто разные имена одного и того же Света, что зажигается в самой тёмной ночи. Разные языки, разные молитвы, а рука — одна. Та, что отводит от края. Та, что укрывает в степи. Та, что ждёт нас всех за последним поворотом.
Шулма. Степная ведьма
Когда взрослеешь, начинаешь понимать: мир — он не плоский и не чёрно-белый. Он слоёный, как бабушкин пирог, где каждая ушедшая эпоха оставила свою начинку. А в детстве ты ничему не удивляешься, ты просто живёшь и впитываешь. Люди вокруг — они просто люди. Русские, калмыки, казахи — какая разница? С кем двор делишь, с тем и дружишь. Немного странно, конечно, было, что молятся в семьях разным богам. Особенно в эпоху, когда в школе у доски нам твёрдо объясняли: Бога нет вообще, мы строим светлое будущее. А наши бабушки всё равно упрямо шептали свои молитвы.
Но я хорошо помню, как была по-настоящему поражена, сделав для себя это первое открытие: оказывается, мистика у всех народов разная! Не просто имена у нечисти другие, а сама суть иная.
Первой мне об этом рассказала подружка-калмычка в школе. Мы как-то разговорились на переменке о страшных историях, и я спросила:
— А у вас колдуны есть?
Она лишь пренебрежительно махнула рукой:
— Нет. Это у вас, у русских, такое. У нас самый страшный грех — харал (проклятие) на человека в храме поставить. Пожелать зла в святом месте. А если ты по жизни злая, бесчестная, жадина и завистница, тогда после смерти или даже при жизни в шулму превратишься. Степную ведьму. Вот она по-настоящему страшная.
Я слушала её и не могла понять. У русских, судя по рассказам моих прабабушек, чтобы стать колдуньей, нужно было столько всего сделать! Дар от умирающей перенять, учиться годами, целые «учебники» заговоров наизусть зубрить, испытания на перекрёстках проходить, и всё это с оглядкой на церковные праздники да фазы луны. А тут — никакой тебе учёбы, никаких экзаменов! Будь просто подлой и злой, и раз — все магические «плюшки» уже у тебя в кармане! Несправедливо как-то.
Сейчас, конечно, я понимаю, насколько это было по-детски наивно. Но тогда мне казалось: у русских ведьм — это сложная профессия, с экзаменами и стажировкой, почти как в институте. А у калмыцких — серьёзная должность, на которую даже учиться не надо. Заслужила скверным характером магию, и иди себе, людей пугай. И представляла я её: она не зубрит толстые книги в полночь при свечах, не стоит на морозе босиком на кладбище, а просто живёт себе в степи, знает все тайны ветра и песка. Считает колючие звёзды, и всё это — без единого домашнего задания!
Смешные, наивные мысли. Но именно они впервые показали мне: мир — это не одна большая сказка с общими для всех правилами. Это множество разных сказок, и у каждого народа свои тайные тропинки в ту страну, где живут чудеса и ужасы. Свои ключи, свои замки, свои страхи.
И знаете? До сих пор, когда горячий ветер в степи поднимает вихри пыли, крутит их воронками над самой землёй, мне кажется: это не просто непогода. Это кто-то невидимый ведёт свои уроки. Только уже без детских тетрадок, без скучных правил и без звонков на перемену.
***
Потом многие рассказывали о встречах с шулмой. Как она кружила одиноких путников ночами по степи, заставляя ходить по песку кругами до самого рассвета. Как в старину, говорят, младенцев воровала — тех, кого плохо берегли, о ком мало молились. Но самую страшную историю я услышала, когда была уже взрослой.