— Смотрите за ней в оба. Не простая она у вас родилась.
И пошла дальше, даже не оглянулась.
Выросли мы. Таня после школы поехала в Элисту в медицинский техникум поступать. Приехала, экзамены сдала, а мест в общежитии для неё не хватило. Идёт по чужой улице с тяжёлым чемоданом, чуть не плачет: что делать? Знакомых в городе ни души. И тут навстречу ей бабка. Вся в чёрном, сгорбленная, на сучковатую клюку опирается.
— Что, девонька, квартиру ищешь?
Удивилась сестра, но подумала: я же с чемоданом стою, зарёванная, наверное, бабуля и догадалась.
— Да, ищу. Поступила в техникум, а в общежитии мест нет.
— Иди ко мне. Я одна живу, места полно.
— А дорого платить надо? — робко спросила Таня. — У меня с деньгами не очень.
— Я с тебя ни копейки не возьму. Старая я стала, сил нет. Будешь по хозяйству помогать: полы помыть, в магазин сходить, двор подмести.
Обрадовалась Таня. Она из деревни, работящая, с детства приучена и к скотине, и к огороду. А тут домик маленький, старенький, хозяйства почти нет. Работы — раз плюнуть. Зажила городской жизнью. Только один запрет ей бабка поставила строго-настрого:
— В мою комнату не заходи. Пыль там не вытирай, сама справлюсь.
Но молодость — она любопытная. Как-то раз бабка в огороде возилась, а Таня большую уборку затеяла. И зашла в ту самую запретную комнату. Пахнет там травами сушёными и чем-то ещё, тяжёлым, терпким, как полынь. На тумбочке лежит книга — чёрная, огромная, в кожаном переплёте с медными застёжками. Таня потянулась к ней, чтобы тряпкой пыль смахнуть, и в ту же секунду бабка как появится из ниоткуда! Тенью скользнула в дверной проём, глаза горят, как угли в печи. Как заорёт:
— Я же сказала, бестолочь! Ничего у меня тут не трогай!
Таня так и оторопела: она же три минуты назад видела старуху в окно, на самом краю огорода! От страха аж похолодела вся, но потом как-то закрутилась, и случай этот забылся.
Шло время. Наступила весна, воздух тёплый, в парках по вечерам музыка играет. Танюшке восемнадцать стукнуло, женихи появились. Стала она с городскими подружками на танцы бегать. Бабка её страшно ругала, трясущимися сухими руками за плечи хватала:
— Чтоб к десяти дома была! Слышишь? Не позже!
Та вроде бы и соглашалась, но, как любая девчонка, вечно задерживалась. Как-то раз пришла в начале первого ночи. Дверь закрыта на внутренний крючок. Таня тихонько спицей крючок через щель откинула, зашла и на цыпочках крадётся в свою комнату. И видит: из-под двери бабкиной комнаты бьёт свет — жёлтый, мерцающий. Опять любопытство вверх взяло. Подкралась, заглянула туда и обомлела.
Бабка, вся в чёрном, стоит на коленях. Перед ней та самая тяжёлая чёрная книга. Но она не на столе лежит — она в воздухе парит, и толстые жёлтые листы сами собой переворачиваются! А над ней две свечи чёрные летают, горят жутким синим пламенем, и сами по себе кругами ходят.
Как Таня до своей кровати на ватных ногах добралась — не помнит. Сердце в горле колотилось, в глазах темнело. До утра просидела не жива не мертва, вжавшись в угол, каждую тень на стене за ведьму принимая. А утром побежала к классной руководительнице: умоляю, помогите, я на улице осталась! Та девчонку пожалела, пошла к директору и как-то договорилась, чтобы её в общежитие подселить. За вещами Таня с подругами пришла. Бабка встретила их на пороге, бледная, с трясущимися губами и неприкрытой яростью в глазах. На прощанье бросила сестре тихо, но так, что мурашки по коже пошли:
— Приползёшь ещё ко мне, Танька! Сама приползёшь и на коленях попросишь!
Переехала сестра в общагу, выдохнула. Думала — жизнь наладится. Ан нет! Стоило ей, когда стемнеет, одной в комнате остаться — стулья сами по полу елозили, тетради и книги с полок летали, а за окном (на третьем этаже!) что-то жутко выло и в стёкла когтями билось, царапалось. Соседка по комнате сначала думала, что это Таня бардак устраивает, чуть не подрались. А когда Таня в слезах во всём призналась, бесы и при соседки бесноваться начали: стены стонали, посуда в закрытом шкафу вдребезги билась.
Тут как раз я приехала из села с гостинцами от родных: мясом, салом, баночками солёных огурцов. Встретили они меня на вокзале — тени под глазами чёрные, измученные, худые, будто не спали неделю. Я их на танцы звать, а они как в воду опущенные. Сели в их комнате в общаге, чай пьём, и тут они всё мне и выложили: про бабку, про парящую книгу, про летающие свечи. Я сначала посмеялась. Думала, городские девки фантазируют. Но ночью… Господи! Меня саму с кровати сбрасывало! По стенам скреблось, завывание за окном стояло такое, что зубы сводило. Я до сих пор помню этот леденящий, животный ужас. Мы втроём сидели на одной кровати, обнявшись, и мелко дрожали до самого рассвета.