Утром дождались, когда почта откроется, и побежали нашей бабушке в село звонить из переговорного пункта. Бабушка на том конце провода слушала молча, не перебивая. Когда Таня, сбиваясь, задыхаясь и плача, договорила, в трубке повисла такая тишина, что казалось, связь прервалась.
— Ждите, — наконец сказала бабушка, и голос её был твёрдым, но очень усталым. — Через полчаса перезвоните.
Мы провели эти полчаса, прижавшись друг к другу на холодной скамейке. Когда перезвонили, бабушка чётко, по слогам, продиктовала элистинский адрес: улицу, дом, квартиру.
— Идите к Марии Степановне. Только успейте до заката. И запомните: всё, что она скажет, выполняйте в точности. Без единого вопроса.
Дом оказался старым, саманным, с резными деревянными ставнями. Нас встретила женщина лет шестидесяти — невысокая, в простом ситцевом платье, с удивительно молодыми, пронзительными глазами. Она молча впустила нас в прихожую, где густо пахло сушёной мятой и топлёным воском. Выслушав нас, она подошла к Тане, властно взяла её за подбородок и долго смотрела в глаза. Так пристально, что казалось, видит не только её, но и саму ту старуху в чёрном.
— Ты родилась в рубашке, девочка, — наконец сказала знахарка. — Ты из тех, кто дар у ведьмы перенять может. Бабка не случайно тебя к себе с улицы забрала. Почувствовала, что ты подходящая, сильная. Хотела передать своё чёрное знание, а с ним — и свою проклятую судьбу. Но проверить надо: она ли это живая за тобой ходит, или уже что похуже из-за грани прицепилось.
Велела нам купить парного молока, вылить дома на сковороду, поставить на огонь и крест-накрест ножом по нему непрерывно водить. И смотреть, что будет. Сказала, чтоб старые веники по всему дому раскидали у порогов. А Тане настрого запретила смотреть в окна, что бы снаружи ни творилось, и ни в коем случае не выходить за дверь.
Пошли мы к одной местной подруге, пока у той дома никого из родителей не было. Поставили сковороду, стали молоко кипятить и ножом резать. Минут через десять бабка Танькина во дворе появилась! В окна бьётся, Таню по имени зовёт, а голос у неё не её — низкий, хриплый, злой, мужской какой-то. Мы кричим: «Нет её здесь!». Она в дом рвётся, в дверь стучит, да войти не может, будто невидимая бетонная стена её не пускает. Как она бесновалась, как угрожала! И вдруг всё резко стихло. Мы сидели на полу на кухне, боясь дышать. И сквозь эту мёртвую тишину я чётко услышала старушечий шёпот прямо у самого своего уха, хотя дверь была заперта на два замка:
— Всё равно моя будешь, Танька. Всё равно.
В этот момент на улице скрипнула калитка, послышались шаги и голоса — родители подруги возвращались с работы. Я рискнула подойти к окну и осторожно выглянула из-за занавески. И увидела, как та самая бабка, сгорбленная, медленно брела прочь со двора. У калитки она на секунду обернулась — и я увидела её глаза. Они горели ровным жёлтым огнём, как у крупной степной кошки, и в них не было абсолютно ничего человеческого.
На следующий день мы снова побежали к знахарке. Та выслушала и говорит:
— Прежде чем я молитвы над тобой начну читать и защиту ставить, забери у неё свою личную вещь, которую в доме забыла. Иначе ничего не выйдет — через эту вещь она к тебе все равно дорогу найдёт.
Долго Таня ломала голову и вдруг вспомнила: старые разношенные туфли! Она их в сарай отнесла, чтобы в огороде копаться. Разработали мы целый план, как заправские шпионы. Подкараулили, когда бабка на почту ушла (она раз в месяц там за свет платила). Таня перемахнула через забор и в сарай. Туфель нет! Вспомнила про запасной ключ под крылечком, дрожащими руками открыла дверь, пробралась в дом. Рассказывала потом: комната бабкина будто живая — дышит, шепчет что-то, обои пульсируют. Туфли оказались в тумбочке, прямо под той самой чёрной книгой! Схватила их сестра — и бегом со двора, не оглядываясь.
В степи, далеко за городом, мы эти туфли сожгли, как велела Мария Степановна. Пламя над ними стояло странное — зелёное, высокое, и пахло не резиной, а удушливой гарью и горькой полынью. И как догорело — всё как рукой сняло. Тишина наступила в Таниной жизни. Светлая, чистая, спокойная.
Сестра с тех пор даже сказки по телевизору про ведьм боится смотреть. Говорит: «Хватит с меня одной, вживую видела». И смешно вроде, и жутко. А самое страшное, что всё это было наяву. Вот так и живём с памятью о том, что по ту сторону нашего обычного, понятного мира есть другой. Тот, где летают синие свечи и древние книги, а старухи в чёрном поджидают на улицах тех, кто родился «непростым»…
Тётя Лида замолчала, задумчиво допивая остывший чай. А за окном фермы степь лежала огромная, тёмная, бескрайняя. И где-то в её ночных глубинах, наверное, до сих пор бродили тени тех, кто когда-то не уберёгся или не захотел уберечься.