***
Продолжение этой удивительной истории неожиданно нашло меня в Москве спустя много лет. Приехала ко мне в гости кума, мы сидели на кухне, пили чай, разговорились. Вспомнили родные края и страшные степные байки. Я пересказала ей историю про Таню и жёлтоглазую бабку. Кума аж поперхнулась чаем.
— Слушай, — говорит она, округлив глаза. — По молодости мы с мужем и детьми жили у его деда в Элисте. А ведьма эта самая, что твою Таню преследовала, она как раз по соседству с нами жила! Дед моего мужа всю жизнь в НКВД проработал, прошёл через такое, что страшно вслух произносить. Видел всякое, и в жизни ничего не боялся — ни людей с оружием, ни чёрта лысого. Так вот, это он про ту самую старуху рассказывал!
Пришла пора ей умирать, а умереть она никак не может. Лежит неделями, не встаёт. А вокруг её дома такое творится — жуть! Ночами вой стоит, ветер только над её двором крутится, в трубе воет. И скрежет раздаётся, мерзкий такой, будто кто-то по кровельному железу ржавым гвоздём с силой водит. В суровое советское время это «беспорядком» считалось, нельзя такое допускать, ведь официально мистики не существует. Да и соседи жаловались: дети по ночам кричат, пугаются, скотина в сараях от страха бьётся.
Пошли дед с коллегой к ней в дом разбираться. Заходят, а она на кровати лежит, иссохшая вся, не шевелится, только глаза горят не по-человечески, жёлтым светом. И в доме том... на стенах глубокие борозды вырваны, будто огромные железные когти обои вместе со штукатуркой драли. Ни человек, ни животное оставить такое точно не могли. И вдруг старуха — раз! — как подскочит, и прямо над кроватью зависла! Парит в воздухе, хрипит.
Вот тогда суровый офицер НКВД впервые в жизни истово перекрестился.
Делать нечего — кому, как не им, порядок наводить? Послушали они тогда старых деревенских бабок. А те шёпотом подсказали, что таким сильным чёрным ведьмам, чтобы они отмучились, нужно «открыть дорогу» на тот свет. Сами они уйти не могут. Полезли два советских офицера на чердак её дома глубокой ночью, чтобы никто из прохожих не видел (в чертей власть тоже строго не велела верить). И прорубили топором над тем самым местом, где она лежала, дыру в крыше. Позже он жене по секрету признался, что дома перед выходом её нательный крест тайком забрал и на шею себе повесил.
В тот же миг старуха на кровати тяжело вздохнула в последний раз и испустила дух. А во дворе вдруг звенящая тишина наступила. Ветер разом стих, жуткий вой прекратился. Наутро её похоронили по-людски, по-христиански.
Так замкнулся этот мистический круг — от случайного цыганского пророчества в ставропольском селе до прорубленной топором дыры в крыше элистинского дома. И стало ясно: какие бы времена ни стояли на дворе — суровые военные, строгие советские или прагматичные нынешние — есть вещи, что древнее и сильнее любых человеческих указов и запретов. И иногда даже непреклонному сотруднику НКВД приходилось вспоминать и о кресте Господнем, и о тихих советах старых бабок.
Времена в нашей степи текут быстро и неумолимо, как песок сквозь пальцы. С древних времён приходили и исчезали целые народы, сменяя друг друга, оставляя в жёсткой земле лишь наконечники стрел, обломки глиняной посуды, кости предков и свои нерассказанные легенды. Много разных миров жило в этих ветрах, много разных богов слушало людские молитвы в здешнем выцветшем небе.
Ушло время маленькой смешной Алёнки, что когда-то стояла в бабкиной деревянной ступе, тёрла разбитые коленки и думала: «И до чего ж тесно тут было летать бабе Яге!». Ушло время, когда я принимала все эти тонкие миры как данность, без лишних вопросов и сомнений. Ушли бабушки-ведуньи в накрахмаленных передниках, с их тайными чёрными книгами и застывшими восковыми блинами в алюминиевых кружках. Их сменили в Элисте другие видящие, другие «непростые» люди. Может, теперь они ходят с дорогими смартфонами в руках, но с тем же самым древним, тяжёлым знанием на дне глаз.
Я до сих пор звоню туда, в свою Элисту, если на душе тяжело. И открываю дороги, и провожу обряды, что мне советуют по телефону. Хожу и в православную церковь, и в буддийский хурул — потому что степь не делит веры. Она их впитывает, как сухая земля впитывает редкий дождь. И я точно знаю: калмыцкие степи не обеднели на ведающих людей. Где-то там всё ещё ходит невидимая шулма, пугая одиноких путников в светлые лунные ночи. Где-то колдует издыхающая ведьма, пытаясь передать свой тёмный дар случайной девчонке. А им навстречу уже мягко ступают Белые старцы и невозмутимые буддийские монахи — защищают, благословляют, хранят баланс этого мира.