Ощущения, прямо скажем, разочаровывающие. Тесно, пахнет старым, трухлявым деревом и мышами. Совершенно неудобно. Заноза — вот она, тут же в палец впилась, зараза. Неужели баба Яга не могла чего-нибудь покомфортнее подобрать? Корыто, например. В корыте хоть ноги вытянуть можно и подушку подложить. А это — карцер какой-то.
Мои гениальные размышления прервало коромысло, которое бабушка с грохотом выкинула из сарая прямо под ступу.
— Деда-а-а, быстрей вытаскивай меня! Баба-а-а, дай вёдра, мне за водой на речку надо!
Речка та, правда, и в те времена была воробью по колено, но гордое название носила — Элистинка.
— Господи, покалечишься же! — бабушка всплеснула руками, но в глазах уже заплясали смешинки.
— Нет! Мне надо!
Тогда к детям было другое отношение. Нас не пасли, не водили за ручку, не спрашивали каждые пять минут «чего ты хочешь?». Нам просто давали попробовать. И если выживал — молодец, значит, будешь жить дальше. Мне выдали два старых, гремящих железных ведра и провели краткий инструктаж, уложившийся в одну ёмкую фразу: «Просто не убейся». И, со вздохом облегчения, что получили хотя бы полчаса тишины, взрослые продолжили заниматься своими делами.
Скажу честно: водонос из меня получился не сразу. Схема оказалась невероятно сложной. Первые десять раз я потерпела полное фиаско, которое вылилось в ободранные локти, сбитые коленки и одежду, мокрую с головы до ног — так, будто я не воду носила, а купалась прямо в вёдрах. Коромысло норовило соскочить с плеча, вёдра раскачивались, расплёскивая драгоценную влагу на раскалённую пыль, и я проклинала всё на свете.
Но я была упёртым ребёнком. Методом проб, ошибок, синяков и ссадин я вывела-таки правильную формулу. Воды должно быть строго — только на самом донышке. Осторожно цепляешь один край коромысла, и… главное не разбалтывать. Потом, затаив дыхание, медленно, очень медленно цепляешь второе ведро. И дальше самое страшное. Идти. Не спотыкаясь, не раскачивая вёдра, не вертя головой и желательно вообще не дышать. Только так, ценой нечеловеческих усилий, можно было за месяц нанести воды на одну кастрюлю борща.
И вот я иду. Солнце палит макушку так, что мозги, кажется, плавятся. Вёдра тихонько позванивают в такт шагам. Из-под босых пяток пыль взлетает столбиками — и я чувствую себя маленькой волшебницей, несущей живительную влагу. Я — герой. Покоритель коромысла и реки Элистинки. Повелитель ступы и будущая лётчица-испытательница бабы Яги.
Вода плещется, но я держусь. Ещё немного, и я донесу. А из сарая доносится ворчание бабушки и заразительный, густой смех деда. И этот день кажется бесконечным, как сама степь, а жизнь — ясной и правильной, как та вода на донышке ведра, которую всё равно расплескаешь за три шага до порога.
Вечер. После жаркого степного дня и баньки, пахнущей дымом, берёзовым веником и горьковатой полынью, бабушка смазывает мои ободранные коленки зелёнкой. Я шиплю, дёргаюсь и готова лезть на стену — щиплет так, будто в раны крупную соль сыплют.
— Бабушка, расскажи ещё что-нибудь, а то щиплет эта зелёнка, сил нет терпеть!
— Да я тебе сто раз уже всё рассказывала, — она дует на коленку, но легче не становится.
— Ну, ба-а-а…
— Ладно, — вздыхает она, макая ватку в стеклянный пузырёк. — Дед мой рассказывал. Пастух он был хороший, самый лютый бык его слушался.
Село наше, Николаевка, было большим, но все друг друга знали, все были друг за друга. Как одна семья. А началось всё с того, что предка нашего, Николая Ермолова, ещё при царе из Сибири в кандалах привезли и выкинули здесь на вечное поселение. Голый край, степь да ветра — выживай как хочешь. На том месте он сначала хутор построил, потому и Николаевкой назвали, а потом оно людьми обросло. Полсела до сих пор Ермоловы, все друг другу хоть дальняя, да родня.
Жила в ту пору в нашем селе одна наша дальняя родственница. Два сына и дочь у неё были. Жили они богато, крепко, зажиточно. Но характер у бабы был скверный, скупой да злой. Жадность — она как сорняк: если за корень не вырвать — всё погубит.
Так вот, младший сын её загулял с молодой служанкой, что в их доме работала. И та тяжёлая от него стала. Родственница наша, как узнала, взбеленилась. Позор, срам, неподобающая партия! Девочку ту выгнала на улицу в чём была, а сына спешно в Астрахань отправила и там женила на богатой купеческой дочке. Служанка же в родах умерла. Роды тяжёлые, врачей нет, помощи просить не у кого — одна в чужом, холодном углу отмучилась и отошла. От новорождённой девочки все отказались: и отец-гуляка, и его новая родня, и бабка. Забрали младенца в приют. Так и росла сиротой при живом-то отце.