Время шло. Дети той злой женщины выросли, разъехались кто в Астрахань, кто дальше. А сама она так и умерла в одиночестве, в большом пустом доме. Дом её стоял сначала заброшенный, потом дети наезжать стали. Разобрали его по брёвнышку, по кирпичику — искали золото, что мать, по слухам, припрятала. Долго искали, перерыли всё, каждый угол и подпол. Не нашли.
А дом моего деда стоял как раз напротив этих развалин. И вот года через три после смерти старухи видит он: стала по ночам свеча гореть в том пустом доме. Нет там ни стен толком, ни крыши, ни живой души, а свет есть. Точно призрак ходит с огнём, из комнаты в комнату бродит по остаткам фундамента.
Смекнул дед: знать, золото припрятанное наружу просится. Взял он лопату и пошёл проверить. Заходит в развалины — темно, сыростью тянет, мыши в сухой траве шуршат. А свеча в дальнем углу горит. Он к ней делает шаг, а она будто от него уходит, плывёт дальше. Понял он — заговорила старуха клад перед смертью. Не на него заговорила, не по крови он ей, не пустит она чужого.
Передал дед в Астрахань весточку её детям: мол, золото ваше тут, в доме бродит, вас ждёт, а меня не пускает. Те обрадовались, примчались. И началось: кто только ни приходил туда с лопатой — сыновья, дочь, внуки. Свеча горит, но от каждого убегает, не даётся в руки. Никак не подпускает. Плюнули они в конце концов, перестали ездить — далеко, хлопотно, да и видно, не судьба это проклятое золото добыть.
А свеча всё горела. Каждую ночь. Селяне уже боялись мимо тех руин ходить — пугало всех это одинокое бледное пламя, что загоралось ровно в полночь и бродило до самого рассвета. Стали поговаривать, что нечисто там, что душа старой скряги неупокоенная золото своё стережёт и мается.
Тут мой дед и вспомнил про ту девочку, которую когда-то родная бабка на улицу вышвырнула и в приют сдала. Кровь-то в ней текла её, хоть и не признанная! Нашёл он её через знакомых, через людей добрых. Уговорил приехать: мол, может быть, твоя доля там осталась. Может, тебя свеча подпустит, всё-таки ты родня.
Приехала она. Уже взрослая женщина, с глубокими, усталыми глазами — жизнь её, сиротку, потрепала порядком. Зашла она в заброшенный дом, а свеча вдруг как полыхнёт! Ярче разгорелась, так, что всё кругом мягким светом залило, будто солнце на секунду заглянуло. Подошла женщина к ней, а пламя не убегает. Стоит на месте ровно и словно указывает, где именно копать надо.
И выкопала она прямо из-под порога, из самой натоптанной земли, трёхлитровую стеклянную банку. А в ней — золотые монеты, кольца с камнями, серьги старинные тяжёлые.
В селе все вздохнули с облегчением — свеча больше ни разу не зажигалась. Развалины те разобрали до конца. А клад достался по праву крови и по праву выстраданного сердца. Той, кого когда-то не пожалели, а она пришла и забрала своё.
Бабушка заканчивала рассказ, убирала ватку с зелёнкой, прижимала меня к себе и добавляла уже шёпотом, глядя в сгущающуюся темноту за окном:
— Вот так, внучка. Не всё в жизни решают сила да богатство. Иногда сама правда находит того, кто её заслуживает. И свеча та ждала. Годами ждала, когда наконец-то приедет та, кого обидели, и заберёт то, что по праву её. А жадным до богатства не давалась.
Она выключала свет, оставляя в комнате только тихий шорох ночной степи за окном да мои разбитые коленки, которые теперь уже почти не щипали. Потому что рядом бабушка. И потому что свеча больше не горит.
Засыпая, я думала о ступе, о воде в вёдрах и о кладе. И тогда впервые в жизни я, наверное, задумалась: а вдруг судьба вообще редко бывает удобной? Чаще всего «лететь» по жизни приходится в тесноте, обдирая локти, и с занозой в пальце. Но лететь всё равно надо. Потому что справедливость — она есть. И дождаться её можно. Даже если ждать приходится годами.
Не всегда то, что страшное, настоящее
В моём городе частные дома изначально все были саманные. Пахло там всегда по-особенному: нагретой сухой глиной, солнцем и горькой полынью. Деревья у нас, в полупустыне, были на вес золота, поэтому люди месили глину с соломой, лепили кирпичи, сушили их под жарким степным небом и строили из них свои невысокие, но такие уютные дома. Почти у всех во дворе стояло по две постройки: один домик маленький — там была летняя кухня со столовой, и другой, побольше, — со спальнями. А между ними — тенистый дворик, заплетённый виноградом, где по вечерам собиралась вся семья.
Бабушка моя, Анфиса, обожала делать ремонты. Каждый год! А белились дома и вовсе два раза в год: к Пасхе и к зиме. Я до сих пор помню этот запах свежей извести, мокрой глины и только что выстиранных занавесок, которые потом пахли крахмалом, чистотой и самим детством. Естественно, я, подрастая, была первой помощницей в этом безумном, вечном движении. Доставалась откуда-то дефицитная цветная краска, потом в моду вошли бумажные обои. Всё это красилось, перекрашивалось, отдиралось и переклеивалось. Но высшей гордостью бабушки был тот самый момент, когда она снимала в стирку только что повешенные, ещё пахнущие свежестью шторы. Соседи, проходя мимо нашего двора с работы, обязательно замедляли шаг и заглядывали в сверкающие окна. А потом, вечером, на лавочке у калитки обязательно слышалось доброе: