— Ну, Анфиса Андреевна даёт! Красота-то какая у неё! Настоящая хозяюшка!
В такие дни, перепачканные извёсткой и клеем, с обрывками обоев в волосах, бабушка особенно любила рассказывать истории. Сидим мы, бывало, среди ворохов влажной бумаги, а она, утирая тыльной стороной ладони пот со лба, начинает — и время будто останавливается.
— Был у нас один случай в селе… Я-то была одна девочка у родителей, а братьев у меня — семь родных, да ещё двоюродных полсела. Шум в доме стоял непрекращающийся! — Она улыбалась, вспоминая эту вечную мальчишечью кутерьму. — Так вот, в то время был такой обычай: пожилые люди сами себе гробы заказывали. А то мало ли что. Помрёшь, а на улице жара сорокоградусная. Гроб пока выстругают по размеру — сгнить можно. А если из Астрахани везти — вдруг дороги дождями размоет? Вот и делали старики себе домовины заранее, да на чердаках хранили. И никого это тогда не смущало: жизнь и смерть рядом ходили, как соседки через забор.
Собрались как-то мои братья, родные и двоюродные, всем лет по шестнадцать-семнадцать. Озорные, как молодые жеребцы. Сидят на закате на лавочке, воздух густой, тёплый, сверчки стрекочут свою бесконечную песню. Один и говорит, глаза блестят от выдумки:
— Завтра Ивана Купала. Говорят, если в двенадцать ночи на чердак залезть, можно домового в гробу увидеть!
— Интересно, проверить, правда ли? — тут же подхватил другой, и сразу по всем мальчишеским лицам разлилось азартное любопытство.
И так их увлекла эта затея, что стали они строить планы, как разведчики перед боевым заданием. Решили лезть к бабе Зине: она уже глухая, плохо видит, ночью точно спать будет. Но для храбрости, конечно, надо было у родителей бутыль самогона стянуть. Не от трусости, нет! «Мы, николаевские, ничего не боимся! Но… для духа, так сказать», — бабушка тихо смеялась, вспоминая эту железную пацанскую логику. Так они и порешили, чувствуя себя отчаянными героями.
Только не обратили они внимания на старшего брата, Степана, которому было уже двадцать два года. Он сидел неподалёку, чинил колесо у телеги, молча курил и только усмехался в усы, слушая их горячий шёпот. А усмехался потому, что план уже созрел в его взрослой голове.
Наступила ночь. Хлебнув для храбрости жгучего самогона, братья, пошатываясь от волнения, крадучись пробрались к дому бабы Зины. Чтобы её цепной пёс Шарик не поднял лай, сунули ему гусиную ножку — тот вцепился в деликатес и напрочь забыл про охрану вверенной территории. Один за другим, толкаясь и подавляя нервный смешок, парни полезли по скрипучей деревянной лестнице на тёмный чердак. Сердце колотилось у каждого где-то в горле — и от страха, и от ожидания чуда.
А там… Лунный свет падал из маленького чердачного окошка ровным серебряным столбом, в котором лениво плясали пылинки. И в самом центре этого света стоял тот самый гроб с потемневшей от времени деревянной крышкой. Тишина стояла звенящая, пыльная, густая, как кисель. Окружили они его, семеро отчаянных парней. Затаили дыхание. И в этот самый миг…
Раздался оглушительный скрежет! Крышка гроба с грохотом отлетела в сторону, и из него, с леденящим душу утробным воем, вырвалось огромное белое привидение с развевающимися руками!
Что тут началось! Крики, дикий топот, давка! Про лестницу в ужасе забыли все до единого. Прыгали кто куда: прямо с высоты чердака в темноту, в крапиву, в колючие кусты, с треском ломая ветки. Кто руки, кто ноги переломал, рёбра пересчитали почти все. А бабушку Зину, которую всё-таки разбудил этот адский грохот на крыше, чуть удар не хватил — она потом неделю отходила.
А оказалось всё просто. Старший брат Степан, предвкушая шикарный розыгрыш, стянул дома белую простыню, пробрался на чердак заранее, улёгся в гроб и накрылся крышкой. Ждал терпеливо, как настоящий охотник, слушая, как братцы дышат перегаром и крадутся по лестнице.
Скандал потом был на всё село! Отца чуть кондрашка не хватила от ярости. Старшего брата он потом отхаживал вожжами по первое число, несмотря на его двадцать два года. Да и Степан сам перепугался — не столько отцовской взбучки, сколько от запоздалого понимания, что кто-то из пацанов с перепугу мог насмерть с крыши разбиться. Но, слава Богу, пронесло. Отделались гипсом, ушибами да знатной выволочкой.