Бабушка, заканчивая рассказ, всегда снимала очки и смотрела на меня, а в её глазах плескалась и улыбка, и лёгкая, светлая грусть по тому ушедшему времени. По тем отчаянным мальчишкам, многих из которых уже давно не было на этом свете.
— Вот так, внучка. Не всегда то, что кажется страшным, — настоящее. И когда вырастешь, не соглашайся на глупые предложения друзей: давай, мол, ночью на кладбище сходим или в склепе посидим. Может, и мистику никакую не встретите, а какой-нибудь дурак так напугает, что заикой останешься. Да и вообще, мало ли что! Настоящее привидение всё-таки может оказаться куда безопаснее живого человека. Проверять не советую.
И мы снова возвращались к нашим обоям, к широким кистям и вёдрам с клеем. Стены сохли, извёстка светлела, старые трещины прятались под новым нарядным слоем. Но земля под домом оставалась всё той же — сухой, горячей, терпкой. А за окном медленно опускался степной вечер. Воздух густо пах полынью, детством и бесконечностью. И саманный дом стоял, тёплый и живой, зная, что однажды он рассыплется в пыль, но пока в его окнах горит свет и звучат старые истории — жизнь продолжается.
За неразменным пятаком. История с кладбища.
Теперь-то я понимаю: место моего рождения всегда было окутано мистикой. Несмотря на время, когда в Бога верить было нельзя, на строгие запреты ходить в храмы, эта тихая, стойкая магия жила с нами бок о бок. Стоило только протянуть руку — и ты касался её. Она пряталась в щелях старых саманных стен, в шелесте сухой полыни за окном, в тёплом воске, застывающем причудливыми узорами на дне алюминиевых чашек.
В моей жизни была женщина, которая с малых лет приучила меня ничему не удивляться и видеть мир... особенным. Бабушка моей мамы, прабабушка Фёкла. Настоящая кубанская казачка. Она носила длинные пышные юбки с невероятными цветами — под такую юбку успевала, словно японский ниндзя, шмыгнуть моя двоюродная сестра, спасаясь от резиновой «выбивалки» своей матери. Сверху всегда повязывался передник, выстиранный и накрахмаленный до хруста. А её взгляд был таким, что перед ним мгновенно затихали даже самые наглые рыжие коты, вечно лезшие в дом без спросу. Гроза домочадцев. И как сейчас бы сказали — ведунья.
Когда за мной некому было присмотреть, меня отправляли к прабабушке. И мне там бывало... скучно. Во дворе, на лавках, сидели чужие, тихие, озабоченные своими бедами люди. В маленькой горнице бабушка шептала заговоры — монотонные, тягучие, от которых невыносимо хотелось спать. Нельзя было прыгать, визжать или бегать, иначе схлопочешь от Фёклы по полной программе. Она умела быть суровой.
Но было одно тайное удовольствие, от которого я не могла удержаться. Чашки с воском. Они стояли на всех пяти окнах её домика: алюминиевые, с водой, а в них — застывшие восковые «блины». Я обожала приподнимать их и разглядывать. Внутри воска скрывалась чернота. Разная: то словно паутина, тонкая и злая, то переплетёнными клубками, похожими на змей. А иногда чернота была такой густой и страшной, что брала жуть и хотелось скорее бросить блин обратно в воду.
Прабабушка когда-то объяснила мне:
— Это порча.
Но на мой детский вопрос: «А зачем вообще портить людей? Ведь порча — это от слова „портить“?» — она так и не сумела ответить. Только качала головой и вздыхала:
— Люди бывают злые, внучка. Злее, чем ты можешь себе представить.
Зато у нас с ней была своя тайная игра. Когда приходил больной человек, она показывала мне его чашку:
— Смотри. И запомни, сколько тут тёмного.
Потом я сидела в уголке и наблюдала за обрядом. Бабушка читала древние молитвы, тяжело, на выдохе, растапливала воск из его чашки и снова выливала его над головой человека в ту же посуду. Я смотрела, затаив дыхание. И когда воск застывал, мы вместе приподнимали его... и я видела: чёрного стало меньше! Иногда — намного меньше.
Болезни отступали. Люди распрямляли плечи, и в их глазах появлялась жизнь. Для меня это было волшебством, нагляднее любой сказки. Я даже пыталась подсмотреть, как эта самая порча — злая, колючая — выползает из человека. И ни разу не увидела. Зато видела, как люди уходили от нас другими: расправленными, светлыми, с тихой благодарностью во взгляде.
Вечерами, когда мы с сестрой ложились спать, Фёкла рассказывала нам на ночь странные, тихие сказки. Лишь годы спустя я поняла: то была Библия, пересказанная простым языком кубанской казачки, помнившей ещё треск лампад и густой запах ладана в дореволюционной станице. Там были цари, пророки, великие чудеса и страшные грехи — всё перемешано, как в самой жизни.