***
А когда я была маленькой, я любила пролезать в дыру в заборе, садиться на крошечный стульчик в горнице у бабы Ковальки и слушать, как она лечит людей. Потом, когда все посетители расходились, я дёргала её за подол:
— Бабушка, и меня полечи!
— Да тебя-то от чего лечить, стрекоза? — улыбалась она, гладя меня по макушке шершавой, но такой тёплой ладонью. — Ладно, садись, а то ведь не отстанешь.
И я, засыпая прямо на стуле под её монотонный, ласковый шёпот, слушала про таинственный остров Буян, где стоит золотой престол неописуемой красоты, и ангелы вокруг поют неземными голосами. Я искренне жалела мифическую «хромую собаку», на которую из заговора «всё должно перейти», но утешала себя мыслью, что раз эта собака упоминается каждый раз, значит, она какая-то особенная. Неуязвимая ко всем человеческим напастям. И живёт себе вечно, бегая по острову Буяну, как та самая неразменная монета.
И я засыпала под её голос. Тёплый, как вечерний степной ветер, уносящий прочь все детские печали и страхи. И снились мне тогда только самые хорошие, светлые сны.
История о призраке
Калмыцкие и астраханские степи — место удивительной силы и древности. Степь — она не просто бескрайняя. Это место, где за каждым холмом таится чья-то судьба. Тысячи лет здесь люди жили, умирали, любили и сражались. Ещё несколько тысяч лет назад здесь останавливались первые люди, чьи стоянки археологи находят до сих пор: обломки керамики, потускневшие наконечники стрел, кострища, пролежавшие в песке века. Следы тех, кто пришёл раньше нас.
По нашим степям ходили киммерийцы, скифы, сарматы, гунны, печенеги, половцы… Каждый народ оставлял свой след: в курганах, что рассыпаны по степи, как застывшие песчаные волны, в легендах и в невидимой энергии, что до сих пор звенит в ветре. Здесь земля пропитана потом, кровью, молитвами и проклятиями на десятках языков, большинство из которых уже никто не помнит.
В Элисте и сегодня живут люди, которые умеют «читать» эту древность. Их называют «пескодувами». Песок — прекрасный консерватор: он на века сохраняет то, что скрывает, обволакивая вещи плотной, дышащей тканью времени. Но степной ветер, всегда беспокойный, вечный странник, то наметает высокие холмы, то внезапно обнажает древние захоронения. Словно приоткрывает завесу, чтобы живые не забывали: под вашими ногами — вечность. Пескодувы находят такие «оголённые» ветром курганы и обнаруживают удивительные вещи: оружие, что всё ещё хранит тепло руки, державшей его тысячу лет назад; глиняную утварь; украшения с камнями, которые мягко светятся в темноте, если поднести их поближе…
Один мой знакомый рассказывал, как они наткнулись на целого скифского всадника с конём, седлом, оружием и двадцатью серебряными монетами, аккуратно разложенными вокруг, словно он только что заплатил за переправу через Стикс. Словно время замерло, споткнулось об этот курган да так и осталось стоять.
Каждый из этих народов молился своим богам, вкладывал в эту землю свою веру, свои страхи и надежды. И, кажется, сама земля впитывала их молитвы, слой за слоем, как губка. Чтобы века спустя стать домом для народа с такой глубокой и мудрой религией, как буддизм. Буддизм здесь — не случайность. Это закономерное завершение многовекового пути степей, где каждая эпоха готовила почву для следующей, а созерцание и тишина стали единственно возможным ответом на бесконечность знойного горизонта.
***
— Бабуль, а ты когда-нибудь сама видела что-нибудь такое? — спрашиваю я. А она в это время поправляет в моих неумелых детских ручках крючок, который никак не хочет вывязывать ровную петлю для носка. Звенят спицы, клубок шерсти катится по крашеному полу, и в комнате пахнет уютом и спокойствием.
— Видела, — отвечает она просто, и голос её становится тише, будто она возвращается в то далёкое время, куда вход заказан даже самым близким. — Это было во время войны.
Чтобы в село на пекарню привезти зерно для хлеба, по очереди, каждые десять домов на своих телегах выезжали в ночь в Астрахань. Почему такой большой кавалькадой? Волки в степи лютовать стали, да и лихих людей в ту пору хватало. Голод стоял страшный — не приведи Господь никому такого пережить. Зерна выдавали немного, на неделю, и было оно на вес золота. Вот я в один такой раз вызвалась с ними поехать — до тётки в Астрахань добраться. Уселась на переднюю телегу, и тронулись.
А стоял уже ноябрь. Не сильные морозы, конечно, но прохладно, степной ветерок зло посвистывает. Все закутанные: кто спит, кто молча сидит, думая о своём, тяжёлом. Я, недолго думая, тоже уснула под мерный скрип колёс. Просыпаюсь — а мы уже к Астрахани на подъезде. И проезжаем старые развалины. Их уже и развалинами-то было не назвать — так, каменные холмы, густо поросшие полынью. Задолго до революции стояла там какая-то богатая усадьба, но от неё давно ничего не осталось. Только камни, вросшие в землю, да память, что держится за эти камни мёртвой хваткой.