Я в туалет захотела. Спрыгнула с телеги на ходу и побежала в развалины, думая потом на последнюю телегу в обозе заскочить, чтобы не задерживать людей. Зашла за старые камни, а там… тётя Вера стоит. Соседка наша, с последней телеги. И на меня так смотрит — спокойно, пристально, будто ждала. Я спросонья была, думаю: как она так быстро вперёд меня забежала? И стоит в белом платье, лёгком, совсем не по-ноябрьски, а на груди брошь какую-то нацепила — большую, синюю, красивущую, в серебре. В общем, холодно мне стало, спать хотелось смертно, мысли путались. Сделав всё быстро, я выбежала к дороге и заскочила на последнюю проезжающую телегу.
— Дядь Коль, ты куда едешь-то? — говорю вознице. — Тёть Веру же давай подождём!
— Какую тёть Веру? — удивился он. — Вон она, сзади, спит.
Оборачиваюсь — точно. Тулупом укрылась, только нос красный торчит, посапывает тихонько.
— А кто ж тогда там, в камнях, был? — шепчу я, и чувствую, как мурашки ледяными иголками по спине побежали. — Может, из наших кто отстал?
— А как тётка та выглядела? — вдруг спросил дядь Коля, и голос у него мгновенно стал серьёзным, даже жёстким.
— Ну, в белом платье, лёгком таком, не по погоде…
— А синей большой броши не было?
— Была! Я ещё подумала — и зачем тётя Вера её надела? Красивая такая, светится вся.
Он резко дёрнул вожжи, остановил телегу, вскочил и схватил ружьё, что всегда под рукой в сене лежало.
— А нету у тётки твоей такой броши. И никогда не было. Пошли, покажешь, где ты её видела! Успеем за нашими, пока они далеко не уехали.
Пошли мы в развалины. Тишина там стояла гробовая, только ветер посвистывал в пустых оконных проёмах. Обшарили каждый угол — никого. Только старые камни, сухая полынь да чёрная пустота.
Потом, уже в телеге, когда мы догнали обоз, дядь Коля рассказывал мне, понизив голос, чтоб другие не слышали:
— Раз в сорок лет здесь появляется хозяйка той усадьбы. И ждёт девицу, которая ей приглянется. Только девице той надо не испугаться, а подойти и её тихонько по плечу ударить. И тут же она ей свой клад откроет: целый мешок золота, приданое на всю жизнь. Эх, дурёха… Теперь ещё сорок лет пройти должно.
Бабушка замолкает, глядя куда-то в окно, где давно уже опустилась ночь. А я сижу с крючком в руках, и вязать сразу расхотелось. Думаю о той женщине в белом. Кто она? Почему привязана к этим камням? И как же ей, наверное, одиноко в астраханских степях среди воющего ветра, песка и времени, что течёт совсем не так, как у нас. Может, она как раз сейчас стоит там, в пустых развалинах, и всматривается в темноту, надеясь, что в эту ночь кто-то всё-таки не испугается и освободит её?
***
— А отец твой тоже один раз столкнулся, — неожиданно продолжает бабушка, откладывая вязание и расправляя затёкшую спину. — Пришёл он из армии. Там он водителем на танке служил и, естественно, получил права всех категорий. Устроился он сразу на большую машину, ЗИЛ, возить по степям строительную бригаду. И частенько ездили они ночью — то домой, то на очередной дальний объект.
А в тот раз едет он глубокой ночью. Рядом в кабине только бригадир, калмык лет пятидесяти, который уже десятый сон смотрит, привалившись к дребезжащей дверце. Лето, вокруг пустая, бескрайняя степь, фары выхватывают куски пыльной дороги, а звёзды до самого горизонта — такие яркие, что кажется, рукой подать. Отцу твоему, Мише, и двадцати одного ещё не исполнилось, мальчишка совсем.
И вдруг прямо перед капотом возникает фигура. Из ниоткуда! Старик. Голова седая, борода длинная, белая. Вся одежда ослепительно белая, в руке посох выше человеческого роста. Стоит и глазами твоего отца гневно так буравит.
Миша — по тормозам! ЗИЛ клюёт носом, колёса юзом идут по щебёнке. Бригадир лбом об железный бардачок со всего маху ударяется, аж искры из глаз.
— Мишка, ты чего, очумел?! — потирая ушибленный лоб, заорал он спросонья.
— Я дедушку сбил! — испуганно, выдохнул твой отец. Руки у него на руле ходуном ходили.
— Какого деда? Откуда ты его в голой степи взял?! — ничего не понимая, озирался бригадир.
Но когда они открыли двери и вылезли из кабины… бригадир ахнул. И так и сел на подножку ЗИЛа. Машина стояла вовсе не на степной дороге. Она висела на самом краю глубокого оврага-промоины, где дна даже в свете фар видно не было — чернота одна. И одно переднее колесо уже наполовину висело над пустотой. Ещё бы секунда — и полетели бы они вниз, и костей бы не собрали.