Я уже собиралась возразить, упомянув о штатных курьерах, но Дэвид меня опередил:
— Курьеры сейчас все нарасхват, так что, простите за неудобства…
— Хорошо, — пробормотала я, соглашаясь.
Три часа рабочего дня пролетели незаметно, а кабинет шефа по-прежнему пуст. Никаких признаков его появления, никаких звонков или сообщений. К счастью, до обеденного перерыва у нас запланировано не было ни одной важной встречи или срочного дела, так что эта утренняя неопределенность пока не успела создать нам лишних хлопот.
Может, он отправился на секретную миссию по добыче лучшего кофе, или просто решил поспать подольше, зная, что до бизнес-ланча у нас все под контролем.
Это позволяло мне продолжать работу в штатном режиме.
7 Глава
Теплый солнечный свет мягко касался моего лица, пока я сидела на уютной открытой веранде кафе, наслаждаясь любимым хрустящим корейским блюдом — твигимом. Телефонный разговор с лучшей подругой Мэри внезапно прервал неожиданный визит мамы.
— Прости, перезвоню позже, — торопливо сказала я, кладя трубку.
Мама остановилась рядом со столом, глубоко вдыхая аромат жареного овощного ассорти.
— Боже мой, какой аппетитный запах! — воскликнула она с искренним восхищением.
— Тебе что-нибудь заказать? — вежливо поинтересовалась я, надеясь отвлечь ее от истинной цели визита.
Но мама лишь слегка улыбнулась уголком губ:
— Не надо, дорогая. Я пришла поговорить о другом.
Сердце замерло. Я прекрасно понимала, куда ведет эта дорога.
— Сколько на этот раз? — спокойно спросила я, внутренне готовясь к худшему.
Мама небрежно взяла шпажку с твигимом и откусила маленький кусочек, словно мы вели обычную светскую беседу, а не говорили о моих сбережениях.
— Три с половиной тысячи долларов, — равнодушно сообщила она, прожевывая.
Я едва удержалась от возмущенного возгласа.
— Мама, серьезно?! — вырвалось у меня. — У тебя ведь есть старшая дочь, Лесли! Почему всегда я?
Мама родила Лесли в шестнадцать, меня — в семнадцать. Жизнь у нее никогда не была простой. Две судимости, жизнь с безработным мужчиной, который тоже не отличался примерным поведением. Она всегда боролась, всегда пыталась выжить, и, кажется, эти трудности оставили на ней свой неизгладимый след. Ее просьбы о деньгах были не просто прихотью, а отчаянной попыткой удержаться на плаву в мире, который, казалось, был к ней не слишком благосклонен. И хотя я часто злилась на ее финансовые требования, в глубине души я понимала, что за ними стоит долгая и непростая история.
Ее лицо оставалось спокойным, почти философским.
— Жизнь редко бывает справедливой, — проговорила она с легкой усмешкой. — У твоей сестры есть мужчина, но нет финансовой стабильности, а у тебя есть средства, но, увы, нет спутника жизни.
Эти слова заставили меня задуматься. Всегда казалось, что деньги и личное счастье идут рука об руку, но действительность упорно доказывала обратное.
Я сидела напротив мамы, наблюдая, как она, словно по какому-то неведомому ритуалу, методично, без тени удовольствия, отправляет в рот кусочек за кусочком твигим. Каждый ее жест был отточен до автоматизма, лишен всякой живости, и в этот момент меня пронзила острая, почти физическая жалость. Жалость не только к ней, но и ко всей нашей семье, к этому застывшему в рутине существованию, где даже еда стала просто топливом, а не источником радости.
В груди что-то сжалось, и я, собравшись с духом, с дрожью в голосе нарушила тишину, царившую между нами. Слова вырвались сами собой, неуверенные, но искренние:
— Мам… может быть, нам стоит что-то поменять? — Я запнулась, понимая, как расплывчато звучит моя мысль. — Я имею в виду… может, тебе стоит поискать работу? Или… что-то еще?
Моя речь оборвалась, когда мама резко, с каким-то глухим стуком, опустила шпажку обратно на тарелку.
Ее взгляд, обычно мягкий, теперь стал твердым, почти непроницаемым.
— Не переживай за меня, — отрезала она, ее тон был уверенным, но в нем чувствовалась какая-то стальная нотка. — Я справлюсь. А вот тебе, дорогая, пора бы уже подумать о чем-то более важном. Тебе ведь двадцать девять. Личная жизнь, например.
Двадцать девять. Возраст, который для моей мамы, видимо, означал некий критический рубеж, после которого все должно было быть "устроено" – карьера, семья, дети. А я, по ее мнению, явно не справлялась с этим жизненным планом.
Ее слова, сказанные с такой уверенностью, лишь подчеркнули мою собственную неуверенность. Я действительно не знала, с чего начать. Не знала, как вырваться из этой привычной колеи, как вдохнуть в свою жизнь хоть немного свежести и смысла. И теперь, вместо того чтобы помочь ей, я сама оказалась под прицелом ее критики.