— Я здесь, потому что ты меня позвал, Митчелл, — ответила она, и ее голос, хоть и тихий, прорезал тишину, как острый коготь. — А ты знаешь, что я всегда прихожу, когда меня зовут. Особенно, когда зовут те, кто знает, как сильно я люблю играть.
Она обвела взглядом кабинет, ее глаза скользнули по стенам, по картинам, по теням, которые плясали в углах, словно живые существа. В ее взгляде читалось нечто большее, чем просто любопытство – жажда, голод, который не могли утолить ни богатство, ни власть.
— Но ты, кажется, забыл, что в этой игре есть правила, — добавила она, и в ее голосе прозвучала угроза, тонкая, как паутина, но крепкая, как стальная проволока. — И я не люблю, когда их нарушают. Особенно, когда нарушают те, кто считает себя хозяином.
Митчелл медленно поднял взгляд, его глаза, цвета грозового неба, встретились с ее. В них не было ни страха, ни удивления, лишь глубокое, почти бездонное понимание. Он не ответил сразу, давая ее словам осесть в воздухе, словно пыль после взрыва.
- Правила, Аметист? — наконец произнес он, и в его голосе появилась едва уловимая ирония. - Ты говоришь о правилах, когда сама их нарушала с такой грацией, что мир аплодировал твоей дерзости? Ты, которая строила свои империи на руинах чужих жизней, теперь напоминаешь мне о честной игре?
Его пальцы перестали барабанить по столу, застыв в воздухе, словно скульптор, остановившийся перед завершающим штрихом. Истон напрягся, медленно опуская руку к поясу, где, несомненно, прятал что-то острое. Айзек же, напротив, откинулся назад, его усмешка стала шире, обнажая ряд идеально ровных зубов. Он наслаждался этим.
- Я не строю, Митчелл, я собираю, — парировала Аметист, ее голос стал чуть громче, но все еще сохранял ту зловещую мелодичность.
- Я беру то, что лежит на поверхности, то, что другие не смогли или не захотели поднять. А правила… правила для тех, кто боится испачкать руки.
В ее глазах вспыхнул знакомый огонек, тот самый, что мерцал, когда она впервые приоткрыла передо мной дверь в карточный дурман. Тот же дьявольский блеск, которым она когда-то заманила в эту трясину мою мать, а теперь плела сети и для меня. Это был огонек азарта, жажды победы, но теперь в нем было что-то более темное, более хищное.
- Ставки всегда высоки, когда ты в игре, Аметист, — ответил Митчелл, его голос стал тише, но от этого не менее весомым. - И ты знаешь, что я не играю в игры, где проигрыш означает потерю всего. Ты знаешь, что я не люблю, когда мои игрушки ломаются.
Он посмотрел на меня, и в этот момент я почувствовала себя именно так – как игрушка. Хрупкая, ценная, но все же игрушка в их руках. Аметист проследила за его взглядом, и ее губы изогнулись в подобии улыбки.
- О, эта маленькая птичка… — промурлыкала она, ее взгляд скользнул по мне с нескрываемым интересом. - Ты так ее ценишь, Митчелл? Интересно. Может быть, она станет моей следующей ставкой.
Воздух в кабинете стал еще более плотным, словно сгустившаяся от напряжения атмосфера. Истон сделал шаг вперед, его тело напряглось, готовое к действию. Айзек же, казалось, затаил дыхание, предвкушая развязку. А я… я стояла, как прикованная, чувствуя, как холодный пот стекает по моей спине. И ставки в ней куда выше, чем я могла себе представить.
Его взгляд снова вернулся к ней, и в нем читалось предупреждение, которое не нуждалось в словах. Аметист усмехнулась, ее глаза блеснули в полумраке кабинета.
Истон, словно тень, переместился, оказавшись между Аметист и мной. Его взгляд был прикован к ней, и в нем читалась решимость, которая могла бы остановить и более грозного противника. Айзек же, напротив, устроился поудобнее в кресле, его губы растянулись в довольной улыбке. Он явно наслаждался этим противостоянием, словно наблюдая за гладиаторским боем.
- Кто главный игрок, Аметист? — спросил Митчелл, его голос стал еще тише, но от этого не менее угрожающим.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то похожее на… защиту.
Аметист рассмеялась.
- О, Митчелл, ты так трогателен. Но ты же знаешь, что в этой игре нет места сантиментам. Есть только победители и проигравшие. И я всегда стремлюсь быть первой.