— Нам надо идти, — вмешался Габриэль. — Нас родители ждут. Извините, мы и так задержались...
Говард с облегчением выдохнул.
Жестяная коробочка лежала в походной сумке. Желтели горицветы, недостижимая весна тревожно покачивалась на их стеблях.
Весной были живы родители. Весной в Академии было тихо, лишь единожды в день коридоры звенели сотнями голосов, и эти голоса, сплошь возбужденные, спорили, кто какие получит баллы. Отец посмеивался в бороду, мать небрежно листала абы как прошитые, мелким почерком исписанные тетради. Гертруда насмешливо отказывала ухажерам, приносившим ей то сирень, то белые нарциссы. Гертруда мечтала о каком-то особенном, каком-то чудесном, человеке, а он все никак не появлялся.
Весной были живы родители. У них было счастливое, полное походов на пляж, лето; Габриэль со смешком вытаскивал из теней ухажеров, накануне приносивших цветы его сестре. И говорил, что на их месте настоящие рыцари уже треснули бы от стыда.
Потом пришла осень. Довольно-таки ранняя осень, хотя сентябрь отчасти вернул тепло, украденное августом.
А потом, уже в ноябре... полыхнула каменная крепость на берегу.
Габриэль не знал, как погибли его мама и папа. Но в кошмарах видел сотни вариантов.
Они миновали южные ворота — и вышли к северным; особняк семьи Ланге находился чуть в стороне, и сейчас его окружала только выцветшая трава. Летом было куда красивее — летом в пышной зелени, словно отражая собой небо, трепетали синие пятна васильков.
Господин Хандер и госпожа Ванесса, конечно, были счастливы. Они обнимали сэра Говарда — весьма аккуратно, потому что не забыли о его ране. Они смущенно потоптались около Гертруды, и госпожа Ванесса погладила ее по щеке, а господин Хандер похлопал по худому плечу — намекая девушке, что по-прежнему считает ее равной себе. После того, как она высказала желание драться вместе со всеми, в глазах отца Говарда она достигла небывалых высот — несмотря на то, что мать Говарда, в свою очередь, была против.
Но они понятия не имели, как вести себя с Габриэлем. Как вести себя с тем, кто просыпается в холодном поту — и зовет погибшую семью; с тем, кто беспечно отрицает свои кошмары, едва заканчивается ночь. С тем, кто запирается в комнате — и якобы изучает медицину, а на самом деле сидит, замерев, у окна, и не слышит, и не замечает, что вокруг него происходит.
Он умел веселиться. Днем. От рассвета — и до ранних сумерек, но... стоило стемнеть, как он готов был на потолок лезть от страха.
Его пугала наступившая темнота. Его пугали ночные тени, и шелест ветра, и звук падающих капель. И он ненавидел прибой, ненавидел море, ненавидел синюю соленую глубину — хотя понял это, лишь добравшись до захваченного Шакса вновь.
Тогда, почти месяц назад, у него не было времени, чтобы вернуться домой и выяснить, где именно, в какой из комнат, в каких знакомых декорациях были убиты его родители. А теперь ему не хватало смелости. Он бы ни за что, ни за какую цену, даже если бы ему угрожали смертью — не поехал бы в Шакс опять. Он бы ни за что не пересек тамошние ворота, ни за что не оказался под тамошними стенами — и не за что не смог бы терпеть песню моря, которое допустило, которое позволило, чтобы корабли господина Кьяна оказались у берега Этвизы.
— Я конфет купил, — широко улыбнулся Габриэль. — Может, по чаю?
— По чаю, — обрадовалась госпожа Ванесса.
...Гертруда взахлеб рассказывала, как здорово ей жилось в лесу. Габриэль поддакивал, господин Хандер смешно оглядывался на дверь; дедушка сэра Говарда, отец госпожи Ванессы, хотя и принимал участие в переговорах с королем Драконьего леса и признал его условия вполне выгодными, лесное племя на дух не переносил.
— А Ри, — заложила брата девушка, — целыми днями пропадал в комнатах господина Альберта. Не знаю, о чем они там говорили, но ходили потом такие задумчивые, как будто у них в тайнике валяются планы по захвату мира, и они в этих планах пытаются найти минусы.
Габриэль виновато почесал бровь.
— У господина Альберта были... кое-какие вопросы. А когда он получил ответы, нам обоим... стало не по себе.
— Что за вопросы? — неуверенно уточнила госпожа Ванесса.
Габриэль покачал в широких ладонях фарфоровую чашку.
— Например, — негромко сказал он, — Гертруда... спрошу у тебя, как у профессионального историка: в летописях Этвизы есть хоть одно упоминание о подземной огненной реке?