— Потом плоды созрели, и Великая Змея забралась на дерево. И сбила хвостом самый лучший из них, и, наблюдая, как он катится в изначальную темноту, прошипела: «Да будет так». И сотворила из этого плода мир.
Эдлен потянулся к подносу и подхватил с него рисовое печенье.
— Мир?
— Угу, мир. Небо и море, камень и песок, леса и пустоши. Луну, а еще солнце, и ночные звезды. И, в отличие от Элайны, Богини-самозванки, не ограничила его никакими заповедями. Только одной просьбой: передавать, неизменно, постоянно, вечно передавать легенды о ней и о дереве, где она уснула. Чтобы люди о ней помнили. Чтобы люди знали, кого им стоит превозносить.
В серо-зеленых глазах Венарты было столько тепла, что Эдлен усомнился в его подлинности. И потрогал за шелковый рукав.
— Ты настоящий?
Святой отец коснулся каменного змеиного клыка на волосах мальчика:
— Ну конечно. Летен сказала, что я буду жить на шестом ярусе, в комнатах возле бойниц. Приходи, как только тебе захочется. Не забывай, что со мной, как со служителем Змеиного Алтаря, ты можешь поделиться чем угодно. Но, — он поднялся и вернул пиалу на поднос, — я поставлю тебе одно условие.
— Какое?
— Не лгать.
Проходили месяцы.
Эдлен колдовал все успешнее и красивее, а вел себя все наглее и наглее. Порой доходило до откровенных глупостей — или до откровенного издевательства; однажды мальчик пожелал, чтобы летописец шлепнулся на четвереньки перед его креслом — а затем донес до несчастного, что теперь он будет заменять собой пуф. И удобно устроил босые ноги на его спине.
Летописец терпел. Старуха Летен вопила, как резаная, и впервые настолько потеряла внутреннее равновесие, что ударила юного императора по лицу — так, что на бледной коже зловеще проступило красное, постепенно темнеющее, пятно.
Эдлен замер. Эдлен подался вперед, усмехнулся и приказал:
— Убирайся.
Она едва шевельнула пересохшими губами:
— Что?
— Ты слышала, — он указал на дверь. — Убирайся. Вон отсюда. И больше не показывайся... в моей цитадели.
Летен рухнула на четвереньки не хуже смиренного летописца.
— Помилуйте, Ваше императорское Величество! Умоляю, помилуйте, как я доберусь до Энотры? Я же старая, а там... снаружи... там...
Она осеклась — и почему-то оглянулась. Так воровато, словно ожидала увидеть кого-то непредсказуемого и, наверное, страшного на пороге.
Эдлен молча повторил свой недавний жест.
Сопровождаемая караульными, которые несли ее скудные пожитки, Летен рыдала, как если бы юный император обрек ее на смерть. Испуганно косились на сутулую женскую спину более молодые служанки: вот, значит, до чего можно довести господина Эдлена? Вот, значит, какую цену имеет лишнее своеволие?
Мальчик не пошел смотреть, как старуху выталкивают во мрак. Но ему упорно чудилось, что темнота, жадная, голодная темнота невероятно счастлива этому событию.
Через неделю он выкинул старуху из мыслей. И продолжил испытывать своих подчиненных, оценивая их жизни примерно той же ценой, что и жизни крыс.
Где-то внутри, под шрамами, одеждой, костями и плотью у него творилось непонятно что. Информация, бережно собранная в библиотеке, вытесняла информацию, поступившую в разум юного императора случайно; он перестал думать о своей матери, перестал бояться темных ночей, перестал бояться фитилей свеч и неумолимых капель воска. Перед его синими глазами вертелись Ведьмины Круги, и схемы диаграмм, и алхимические формулы; перед его синими глазами вертелись небесные потоки, и хотя он понятия не имел, как дотянуться, как дотронуться, как погрузиться в небо, он пользовался его дарами, его силами, его свободой. Вплетал в заклятия, наблюдал: что-нибудь изменится? Или все будет по-прежнему?
Венарту это немного беспокоило. Он, в свою очередь, исподтишка следил за происками Эдлена; происки, по его мнению, были вполне забавными. Дай ребенку неограниченную власть — и он, разумеется, пожелает как следует ее испытать. Дай ребенку бравую команду слуг — и он, разумеется, пожелает выяснить, как глубока их преданность и на что они ради него готовы.