Исповедник искоса посмотрел на его шрамы.
— Долго, — честно сообщил он. — Особенно если ее не зашили сразу.
Железные поручни корабля. Какие-то нестройные силуэты, чьи-то золотистые волосы, чьи-то роговые наросты; кто-то заявляет, что нельзя мучить маленьких детей, что он, капитан «Крылатого», сейчас возьмет и выбросит свою чертову гостью за борт. Старая женщина с накинутой на голову шалью смеется, и происходит... происходит...
...а что, собственно, происходит?
Ситуация была та еще, и до мальчика бы, вполне вероятно, дошло, какие события настигли его мать на холодной корабельной палубе — но дочь Венарты поймала причину своего похода по темноте за манжету рукава и капризно выдала:
— Я пришла к тебе в гости! Ты должен со мной поиграть! И еще... наклонись, я тебе на ушко скажу... — она так забавно пыхтела, ожидая, пока ухо юного императора снизойдет до приемлемой высоты, — я хочу пряников. У тебя есть пряники?
— Нет, — растерянно отозвался Эдлен. — Я их не люблю.
Девочка так на него уставилась, будто увидела сумасшедшего.
— Ты не любишь пряники? — настороженно уточнила она.
— Верно, — согласился мальчик. — Я больше... знаешь, ценю рисовое печенье.
Девочка поглядела на отца и печально вздохнула:
— А я не пробовала...
И с этой самой секунды оторвать ее пальцы от рукава юного императора стало невозможно.
— Милрэт, — представилась она, присаживаясь на гору подушек, принесенную слугами. — Зови меня так. Меня мама так зовет, и папа так зовет, и соседи... у тебя есть соседи? Нет? И хорошо, потому что мои постоянно шумят по ночам. А мама ходит с ними ругаться и говорит, что еще немного, и она попросит свою знакомую-ведьму наложить проклятие на их дом. У тебя есть знакомые-ведьмы? Снова нет? А наша варит зелья в котелках и умеет вызывать черных котиков прямиком из Ада! Хочешь, я попрошу, чтобы она подарила одного такого тебе? Научишь его, — она требовательно потянулась к уху мальчика и перешла на вкрадчивый шепот, — кусать людей за попы. Тебя кто-нибудь обидит, а ты махнешь рукой, вот так, — она махнула рукой так, что едва не разбила чашку, — и скажешь своему котику: фас! А он спрыгнет с одеяла, и...
— ...оглушительно зевнет, — серьезно предположил Венарта.
Милрэт обиделась:
— Ну папа, фу! Как тебе не стыдно вмешиваться!
Притихшие слуги принесли целое блюдо печенья — и недоверчиво поглядывали на своего хозяина, сверх меры заинтересованного какой-то маленькой девочкой. Милрэт болтала о пустяках, но болтала так весело и находчиво, что Эдлен убил бы всякого, кто посмел ее перебить — кроме, конечно, святого отца, чья улыбка стоила всех сокровищ мира.
— А когда папа увлекся мительнорскими храмами, — соловьем разливалась Милрэт, страшно довольная, что ее слушают и при этом не хохочут, — мама сплела ему эти змеиные браслеты. Она говорит — очень важно, чтобы у человека было какое-то увлечение. Она говорит — очень важно, чтобы человек во что-нибудь верил. И если папа верит в эту Великую Змею, то она, мама, старательно его поддержит. Она вообще у меня добрая, — продолжала девочка. — Жалко, что болеет.
Юный император напрягся:
— Болеет?
— Ага, — Милрэт погрустнела. — Поэтому она такая худая. А где твоя мама? Это правда, что она убила прежнего императора?
Эдлен собирался ответить «нет», но подумал о поручнях железного корабля, о странном рогатом силуэте и о воспаленных шрамах, надвое поделивших его лицо.
И промолчал.
Проходили месяцы.
Эдлен рос, и росла девочка по имени Милрэт, а за ними обоими ненавязчиво, но упрямо наблюдал Венарта, личный исповедник Его императорского Величества.
Были дни, когда его не было в цитадели. Были дни, когда он приходил — уставший и какой-то измученный, и забирался под пуховое одеяло, и спал, а Эдлен мялся у порога его комнаты и понятия не имел, будет ли это нормально, если он зайдет и попробует пожалеть Венарту, даже толком не зная, что именно случилось.
Слуги привыкли к юному императору, а юный император — к ним; он больше не пытался никого унизить, или ранить, или добиться внимания каким-нибудь искаженным путем. Опыты на крысах закончились, и в один прекрасный момент ребенок, запертый в деревянной цитадели, замерший за пыльным библиотечным столом, осознал: ему больше нечего искать в магии. Все, что он мог найти, он уже нашел. Все, что магия могла ему подарить — она уже подарила.