Там, у обрыва, не смолкал сумасшедший грохот. Если бы тогда море вело себя точно так же, корабли утонули бы ко всем чертям, и голубоглазые твари пошли бы ко дну. Оно, усмехнулся Габриэль, не горячее, и дымов нет на горизонте. Сплошная вода и рыбы, а еще киты и дельфины.
— Я обрек на верную гибель, — сообщил он, — их военачальника. Господина Кьяна. Я обрек, и его поглотило море.
— Я знаю, — обронила девочка. — Это было правильно. Как и то, что всю их армию каким-то чудом размазало по нашей земле.
Он зажмурился. Точно, был крепкий, но измотанный человек у грязного уха великана, и этот человек стоял на колоссальном воротнике беззаботно, почти расслабленно, с удовольствием наблюдая, как его мертвые слуги доводят войско детей ангела до безумия...
Странная медно-рыжая девочка. Серо-зеленый цвет под ее густыми ресницами.
— Как тебя зовут? — вежливо спросил он. — И откуда тебе известно мое имя?
— Оно было бы на стеле, если бы ты и правда был с Йоханом, — небрежно пояснила она. — У меня хорошее зрение. Я вижу не только то, что случилось, но и то, что могло бы случиться. Я вижу не только то, что есть, но и то, чего пока нет. И вижу тебя. Этвиза, — ее лицо было равнодушно, — знаменита своими рыцарями, но бывает, что в ее городах появляются колдуны. И если тебе угодно, я колдунья. Или ведьма. Или ворожея. Меня зовут Ребекка. Если моя помощь, — грохот усилился и едва не заглушил эти ее слова, — не противна такому честному воину, как ты, я окажу ее. Запомни. Во сне, если вдруг с тобой произойдет какая-нибудь беда, тебе нужно всего лишь...
Он заворочался под четырьмя одеялами, осознал, что в комнате приятно пахнет воском и малиновым чаем. Но веки были едва ли не чугунные, и у него едва получилось их разлепить.
Никакой девочки, моря и аккуратно выбеленной землянки. Нет — уютная спальня с темными деревянными стенами, а на стенах — выжженные рисунки. Некое подобие журавлей, танцующих на болоте, но болото выглядит, как целое скопление грозовых туч, и осока молниями бьется в их измученных животах.
Ребекку заменил собой некто спящий, с двумя глубокими воспаленными шрамами под пеленой упавших на лоб и щеки светлых волос. Шрамы образовали немного искаженный крест и, наверное, лишь чудом не повредили глазницу.
— Эй, — настороженно позвал Габриэль. — Ты кто?
В тишине потрескивал блеклый огонек свечи. Золотой канделябр почему-то стоял в широком оловянном блюде, где, помимо него, лежали два яблока и гусиное перо с тонким лезвием наконечника.
Рыцарь поднялся, выпрямился и сердито шагнул вперед. Коснулся босыми ступнями холодного пола, дотянулся до локтя спящего человека и... понял, что за несоответствие так его мучило.
Он стоял посреди комнаты. Абсолютно чужой комнаты, и горели свечи, и пахло свежим воском, и шрамы двумя тенями выходили из-под черного силуэта распахнувшей челюсти змеи, опоясавшей собой голову незнакомца.
Он стоял.
Безо всякой там трости, на своих ногах, на своих целых, безупречно здоровых ногах, и это был не сон, потому что во сне его лодыжку разворотил голубоглазый шаман, счастливо улыбаясь шансу так жестоко поиздеваться над пленным рыцарем.
От неожиданности он пошатнулся. И опустился на колени, так и не ощутив не то что боли — даже намека на нее.
Он сжал пугающе хрупкие локти спящего так, что побелели костяшки пальцев.
— Кто ты такой, Дьявол тебя забери? И какого черта...
Раненый попытался его оттолкнуть, но можно было с тем же успехом толкать основание горного хребта.
— Эдлен, — сонно представился он. — Извини, у меня заклятие не сработало. Нет, вернее, оно сработало, но сбойнуло и затянуло тебя. Мне жаль, без шуток, я ничего такого не хотел. Между моей диаграммой здесь и ее рабочей версией там тебя слегка помяло, но я, вроде бы, все подлатал, а углы рисунка изменил, так что обратно в Этвизу ты вернешься, как новенький. Но, к сожалению, только через месяц...
На все его загадочные фразы молодому рыцарю было наплевать. Какие там углы, какие там диаграммы, какие там рабочие версии, когда...
— Все подлатал? — повторил за Эдленом Габриэль. — В том числе и мою ногу? Мою левую ногу?
Раненый покосился на него удивленно.
— Ну да, — негромко сказал он. — А что?