...Эдамастра была единой землей, пока не пошла ко дну. И там ее разбило, ее раскололо на четыре отдельных кусочка, на четыре обрывка, и она, обгоревшая, измученная, покорно дремала где-то внизу. И пламя, никуда больше не торопясь, катилось по узкому тоннелю, покрывалось пеплом и золой, сердито, исподволь, само не желая этого, засыпало. Непобедимое драконье пламя, но — с таким потрепанным сердцем, что ему, крылатому, на секунду стало нечем дышать.
Пускай тут будет пустыня, сказал он себе. Пускай хотя бы тут — еще будет. Мысль материальна. Моя мысль — материальна; и да поднимется Эдамастра, погибшая по моей вине, со дна моря. Пускай даже необитаемая...
...и она, конечно, поднялась. Она болезненно изменилась, она треснула, она рассыпалась — как, бывало, рассыпался на миллиарды битых осколков он, — и выглянула из-под воды, и соленые волны в последний раз жадно облизали ее песчаные... отныне — песчаные берега.
Он упал. Сложил свои чертовы чешуйчатые крылья — и упал, и песок бурей завертелся вокруг его мощного драконьего тела, пока оно вытягивалось, пока оно хрустело, дергалось и принимало новую форму. Принимало более привычную, хотя и более хрупкую.
Когда он выпрямился, и его зеленые глаза, окруженные светлыми ресницами, потеряли тонкие грани вертикальных зениц, на песке у полосы прибоя уже сидел юноша. Выглядел он так, словно ему не исполнилось и восемнадцати лет; огненно-красные пряди волос почему-то стояли дыбом, как если бы их долго мучил сумасшедший ветер. Блеклые оранжевые вспышки то и дело плясали под его одеждой, под его плотью и под его костями; кто-нибудь иной, выдернутый с морского дна, истекал бы ручейками соленой голубой воды, а он был сухим, как если бы крылатый звероящер застал его на середине увлекательного путешествия.
Помедлив, он обернулся. На его лице отразилось нечто, весьма похожее на слабый интерес — и он, покусывая тонкие пересохшие губы, негромко уточнил:
— Отец?
Крылатый усмехнулся:
— Да какой из меня, Дьявол забери, отец? Называй меня просто Эсом. Или, — его усмешка стала немного шире, — называй Эстамалем. Особенно в такие моменты, когда тебе захочется от меня избавиться.
Юноша помолчал. Песок под его босыми ногами вкрадчиво шелестел, едва очередная взбудораженная волна подходила вплотную к берегу.
— Как бы там ни было, — сказал он, — я — всего лишь твое пламя. Ради какого-то мимолетного каприза наделенное живой душой. И запертое, — он смотрел на крылатого безо всякой укоризны, и тем не менее тот виновато поежился и отвернулся, наблюдая за тем, как сходит с ума поврежденная таким же мимолетным капризом голубая вода, — в тоннелях Сокрытого.
— Сейчас ты высоко над ними, — уточнил Эстамаль.
Его собеседник мрачно потер левую скулу:
— Только сейчас.
Новорожденному песчаному архипелагу все-таки удалось, хоть и с горем пополам, сохранить на себе руины. То, что недавно было стенами и фонтанами, то, что недавно было крепостями и замками. Подточенное пламенем и обглоданное морским течением, оно как будто сломалось не меньше тысячи лет назад — хотя миру, такому уставшему и такому изможденному, такому разочарованному и такому тоскливому, тысячи еще не было.
— Если ты винишь себя, — обратился к своему отцу юноша, — в гибели Эдамастры, то делаешь это напрасно. Потому что она погибла по моей воле. Один из ее шаманов, — он указал на юг, туда, где этого шамана убили, — заключил со мной договор. А я посчитал, что не обязан... что с меня хватит постоянно держать свое слово.
— Вот как, — отозвался Эс. — Но ты же сам зовешь себя моим пламенем. Как бы там ни было, — он осторожно потрепал чужие огненно-красные волосы, — если бы не я, ты бы не сидел на этом песке и ни в чем не каялся. Потому что тебя, как и подземные тоннели, как и племя эделе, как и все, что нас окружает... никто бы не сотворил.
Юноша отмахнулся:
— И это было бы славно.