Согласен, хотел было сказать Эс. Это было бы славно.
И — сам себя одернул, потому что солгал.
Жары не было. Вместо нее какой-то неправильный, какой-то пронизывающий холод висел над маленькой неуклюжей пустыней; она совсем не походила на ту, прежнюю, и он коснулся ее безо всякого трепета, хотя надеялся, что после двух столетий жизни вдали от Хальвета и тем более Карадорра песок хоть немного его тронет.
— Я скучаю по Лерту, — тихо признался юноша. — Мне его не хватает. Если бы я попросил, — он покосился на своего собеседника с надеждой, — ты бы вернул меня на четыре столетия назад? В столицу Келенора. Туда, где он еще жив.
Эта его надежда ударила по Эсу больнее, чем ударил бы нож.
— Нет. Извини.
Даже если юноша огорчился, то не показал этого. Потянулся, как едва разбуженный кот, и улегся на белое промокшее тело новорожденного песка.
Ты видишь, подумал Эстамаль, Кит, я тоже умею создавать песок. Я тоже умею ронять его между пальцев — набором светлых невесомых песчинок. Еще немного, еще буквально пара месяцев, и я научусь пользоваться им, как оружием. Разница в том, что я буду это делать нарочно, а ты... никогда этого не хотел.
Над пустыней кружили чайки. Вроде бы такие сильные, и все равно — зависимые от людей.
— Почему ты отказался? — по-прежнему тихо обратился к Эсу юноша. И, догадавшись, что крылатый звероящер не понимает, пояснил: — Видеть. Слышать. И нести на себе. Ты ведь мог заранее знать о каждой нашей горести. И не давать ей произойти.
Человек, сидевший на корточках, с ладонями, полными песка, растерянно ему улыбнулся:
— А ты бы не отказался?
Юноша посмотрел на него очень внимательно.
— Я не в курсе о твоих причинах. Поэтому и задал вопрос. Я ни в чем тебя не виню, — поразмыслив, уточнил он. — Я не испытывал на себе ничего подобного. У меня были подземные коридоры, пламя реки, гибкие хвосты моих саламандр и... все. Если не говорить о том вечере в башне, где до меня случайно дотронулся живой человек, и я испугался, что он умрет, а он только пожал плечами и, если тебе интересно, с таким забавным недоумением выдал: «А что не так?»
Эс наблюдал за чайками с такой любовью, будто они были его сокровищем. Его отдельным, не подвязанным на чужую боль, миром — полностью лишенным вышеупомянутых горестей, вовсе не умеющим плакать, вовсе не умеющим убивать. Способным радостно парить высоко-высоко в небе и, если понадобится, для кого угодно стать исцелением.
— Ты со мной, — окликнул он юношу, — не полетишь?
— Куда? — несколько удивился тот.
Эс поднялся и выпрямился:
— На северо-восток. В империю Сора, а потом на один крайне любопытный остров. Нет?
Юноша напрягся. Но кивнул:
— Полечу.
Роскошный особняк занесло метелью и сковало крепкими пластинами льда. Треснули от холода ракушки, которыми были украшены стены, треснули белые плиты вокруг опустевших окон. В снегу, блекло отражая серебряный полуночный свет, смертоносными чешуйками торчало разбитое стекло.
Он помнил, откуда взялись могилы во дворе. Помнил, как невысокий человек с мутноватыми серыми глазами лично принес лопату и начал хоронить своих подопечных, а за ними — своих товарищей. Помнил, как лежали на траве тела, страшно измененные, страшно покореженные, такие, что ему было невыносимо даже просто находиться рядом — не то, что в последний раз обнимать, силясь поосторожнее опустить мертвеца в яму.
Он помнил россыпь веснушек на очень бледном лице. И помнил вежливую, но, по сути, равнодушную улыбку.
Лопата все еще была здесь. Ее небрежно воткнули в землю у самой ограды, и она словно бы охраняла еще один аккуратный холмик — единственный, куда невысокий человек принес камень и неуклюже высек на нем шесть изогнутых рун. В темноте их было почти не видно, и Эс наклонился, проклиная свои слабые человеческие глаза.
Вопреки его ожиданиям, внизу, под объятиями снега, льда и пронизанной корнями почвы, лежал вовсе не император. Он-то полагал, что невысокий человек решил оказать хотя бы какие-то почести своему названому отцу, но нет — в империи Сора была женщина, чья имя было ему гораздо более дорого.
«STIEFA», — гласила неуклюжая надпись, и Эсу показалось, что из-за нее, прижимая к себе хрупкого четырехлетнего ребенка, выглянула молодая работница таверны — и вновь попросила его о помощи.