Он осмотрелся. Могилы, особняк, лед, снег, а над ним — измученные силуэты деревьев. И за порогом — давно покинутые залы и ни единого следа человека, почему-то не тронутого чумой.
Ты выжил, с замиранием сердца подумал Эстамаль. По твоим венам все еще бежит кровь. Иначе до меня бы дошло, я бы ощутил, что это место окончательно осиротело. Но нет, стоит прогуляться по этим лестницам и по этим галереям, по этим остывшим комнатам и кладовым, как за тобой начинает словно бы гнаться очень старое, глухое, слепое, но непобедимое чувство тревоги. И начинает словно бы умолять: расскажи мне, открой, дай какую-нибудь зацепку, ответь — где мой хозяин? Потому что мне известно, что он в порядке, и я до сих пор жду, что он вернется домой.
Огонь с Эсом не пошел. Он сообщил, что у него есть какие-то дела за городом, и спокойно вышел в темный провал опрокинутых ворот. Интересно, кому понадобилось их ломать? Хотя если не упускать из виду остров Лойд, а на острове — скопление винтовых железных ступеней, уводящих глубоко в Сокрытое... Вполне вероятно, что именно оно однажды выбралось на заснеженный Карадорр — и как следует по нему прошлось, но так и не отыскало ни единой полезной вещи. Потому что все, по приказу невысокого человека оставленное Эсом, было мертво.
Мне нужно, отметил он, что-нибудь по-настоящему твое. Что-нибудь, к чему ты раньше постоянно прикасался, что-нибудь, что ты высоко ценил. Например...
В одной из оружейных комнат ему удачно попался под ноги брошенный молодым хозяином дома лук. И он бережно его подхватил, погладил по узкому потрепанному плечу. Провел шероховатой ладонью по жалким останкам тетивы, крепко зажмурился... и, конечно, уловил.
Хотя и не сразу.
Он был вынужден едва ли не бороться, едва ли не с боем лезть в какое-то густое болото. Все, что его окружало, было непостоянным и недолговечным, было пугающе слабым и весьма зыбким; он скользил, не имея точки опоры, по тысячам видений. Во тьме — больше нет никакого неба, звезды погасли, по утрам не появляется ни яркое солнце, ни хотя бы грозовые тучи. Вместо какого-либо светила мягко мерцают каменные цветы на земле — янтарные лепестки, голубоватые стебли. Языки пламени танцуют на влажном дереве пирсов, океан леденеет, силуэты кораблей застывают на его поверхности, а потом — гниют в его потемневшей глубине...
И только один — железный, с хищно заостренным носом, движимый вовсе не ветрами и веслами, а потому обделенный парусами, — пересекает лед. Заставляет его скрипеть и ломаться, и странные рогатые существа явно не собираются уходить — не напрасно же они преодолели такое расстояние, не напрасно же они отмахнулись от князей Адальтена и сунулись к этим берегам!
Потом — крик. Отчаянный хрипловатый крик, сложенный в какие-то угловатые, непривычные уху слова. Будь на месте крылатого звероящера кто-нибудь иной, и он бы не разобрал, но Эсу всего-то и понадобилось, что пара минут, и преобразованная речь захрипела уже по-новому: «Бегите, прошу вас, бегите отсюда как можно дальше, господин Наэль-Таль!»
А потом видения мигнули и пропали, и он остался — в полумраке чужой трапезной, с фарфоровой чашкой в не своих грубоватых пальцах. И глаза у него были уже не мутные, а стеклянные, абсолютно безразличные, как у новомодной эльфийской куклы.
Биение. Размеренное, спокойное биение пульса; помимо Эса, его напряженно слушает кто-то еще. И вздыхает, и зачем-то хлопает невысокого человека по остро выступающей левой лопатке:
— Плохо. Похоже, вне капсулы вас нельзя разлучать. Ей-то нормально, а ты, — неизвестный говорил невозмутимо, учтиво и негромко, как если бы считал своего собеседника ценным товарищем, — кажется, умираешь. Пойдем.
Очередная звонкая секунда, и все исчезло. Он стоял у входа в оружейный зал, прижимая к себе лук, обреченный быть выброшенным. И его трясло, как если бы он подцепил опасную лихорадку.
Он потратил остаток ночи, чтобы добраться до огня. И отыскал его у небольшого озера, такого же обледеневшего, как и любое место на Карадорре.
У восточного берега, плюнув на снег, мороз и полное отсутствие чьих-либо заботливых рук, росли цветы. Янтарные каменные цветы, с едва различимым, потрясающе мягким звоном покачиваясь на ветру.
Огонь улыбался. Какой-то совершенно особенной, хотя и тоскливой, улыбкой.