— Я прошу о помощи, — не оборачиваясь, тихо произнес он, — именем твоим, Элентас.
Крылатый звероящер не ответил. И поступил верно, потому что огню не требовался его ответ.
— Передавай мое имя, — продолжил он, — как наследство. Позови меня — ты сам или кто-то из твоих потомков. Если я буду нужен, позови меня, Лерт. Передавай мое имя, и наступит, я верю, день, когда оно будет произнесено...
Он сидел, обнимая свои колени, прямо на снегу, и казалось, что для него не существует ни темного ночного неба, ни пустошей, ни далеких лаэрнийских стен. Только озеро. И цветы.
— Никто больше этого не сделает, — бормотал он. — Никто больше не обратится ко мне, чтобы я его спас. А у Лерта, — у него задрожали губы, — даже нет могилы, и я не могу прийти, чтобы рассказать ему о своих делах. Я не могу прийти, посмотреть на какой-нибудь очередной камень или крест и заявить: «Эй, приятель, мне тебя не хватает. Позволь, я посижу тут и хорошенько припомню, как здорово было жить в особняке Хветов. Позволь, я посижу тут и пожалуюсь, что в мире не осталось лойдов, а у твоей родины потихоньку разваливается частокол». У Лерта, — повторил он, — даже нет могилы, и его цветы нигде не растут. Поэтому я прихожу к озеру, где убили всего лишь какого-то полукровку, и мне... так... отчаянно горько, что если бы у меня внутри была кровь, как у всех нормальных живых созданий, она бы застыла. Она бы замерла.
Эс медленно вдохнул колючий карадоррский воздух. И выдохнул, наблюдая, как это его действие порождает облачко пара.
— Ты ошибаешься, — уверенно сказал он.
Пламя наконец-то обернулось:
— Я ошибаюсь? В чем?
Янтарные цветы сотнями огоньков покачивались у берега. Эс подумал, не подойти ли к ним, и ему почему-то стало противно, как будто он любовался не стеблями и набором соцветий, а сломанным гробом, где лежал догнивающий мертвец.
— Лойды еще остались.
Он летел, продираясь через низкую пелену тумана, чувствуя, как море сходит с ума под его брюхом. Летел низко и тяжело, и не было на его гребне Элентаса — огонь, почуяв перемены в подземных тоннелях, извинился и пошел по винтовой лестнице вниз, и его нисколько не пугал сдвинутый алтарь, который в любую секунду могли поставить на черную пасть выхода.
Его родная земля была все такой же темной. Четыре вулкана, четыре гнезда, четыре голодных ока. Он боялся, что кто-нибудь из его сородичей оскорбится и высунется узнать, какого черта ублюдок Эстамаль рискует нарушать невидимые границы племени, но скалы хранили безмолвие и как будто не заметили песочного цвета силуэт над солеными серыми волнами.
Дальше не было уже ничего, кроме воды. Глубоко под ней, там, где спали ундины, ожидая марта и принесенного им тепла, ему то и дело чудилось гибкое грациозное движение, но оно исчезало, как только он забывал о хмурых небесах и начинал, не мигая, таращиться в понемногу остывающее тело моря.
Интересно, думал он, можно ли назвать удачей эту мою потерю памяти? Можно ли назвать удачей ту неожиданную вспышку пламени в дуле сабернийского револьвера? Можно ли считать удачей, что я забыл о господине Талере Хвете, который теперь покоится на дне озера, и Элентас приходит любоваться янтарными цветами у самого краешка ледяной корки? Можно ли считать, что мне повезло, если я так долго не вспоминал о хрупкой одинокой песчинке на его плече, о коротко остриженных черных волосах и об изогнутой полосе шрама? И о том, как он ушел, а я пытался его догнать и попался главе золотой полиции Малерты, а спустя века этот глава явился ко мне моим же хранителем?
Кит все-таки был на тех же улицах, в тех же тавернах и под теми же крышами. Кит все-таки там был, а я не сумел до него добраться, я не сумел ему объяснить, что я не боюсь, что мне наплевать, что я все выдержу, я привыкну — потому что лучше умереть с ним, чем выжить и обречь нас обоих на одиночество.
Он глупо надеялся, что за эти века рубеж сам по себе растает. Что его смоет соленой морской водой, или что его случайно разобьют акулы, или что его унесут на запад ветра. Но он все еще висел, оплетая собой огромный участок мира, и полыхнул багровым, едва крылатый звероящер вцепился в него когтями и повис, как запертый соловей на прутьях невыносимо роскошной — и настолько же тесной клетки.
А потом его оттолкнуло, и он рухнул, подняв тучу брызг, прямо в чужие хищные лапы.