Он сам не понял, как именно это произошло. Как именно его, сильного, старого, довольно крупного и привыкшего к постоянной борьбе дракона утащили ко дну. Как именно его оплели тошнотворно мягкие щупальца, как именно ему навстречу распахнулось утыканное мелкими туповатыми зубами горло.
Он ударил по нежити хвостом, но ничего этим не добился. Она, живущая под водой, ловко увернулась, а он, до предела замедленный и беспомощный, принялся вырываться из ее тисков, но, пожалуй, запутывался все больше. Драгоценный воздух скоплением пузырей уходил наверх, он все больше ослабевал, и его звериные лапы соскользнули по шкуре подводного хищника, не сумев даже поцарапать.
Карминовая беспощадная грань. Если бы не она, он бы уже достиг белого пятна пустыни, а там — неважно, с каким выражением, счастливо или зло, — на него посмотрел бы Кит, и он больше не ушел бы, он больше не позволил бы ему отдать такой безумный приказ.
Тварь никуда не спешила. И терпеливо ждала, пока он задохнется и перестанет оказывать ей сопротивление.
Он следил, как далекую поверхность заполняет собой вязкая темнота. Трепыхались, будто в агонии, сломанные крылья, а зеленые глаза все больше тускнели, и в них не было ни единой мысли, ни единого порыва, ни единого желания.
Сообразив, что все кончено, голодная водяная нежить усмехнулась, отмечая свою победу, и оторвала обмякшему дракону лапу.
Душистое облако алой крови. Полное равнодушие; она выпустила его из объятий своих щупалец, и он медленно опустился на песчаное дно.
Редко ей удавалось поймать кого-то крылатого. И она запихнула оторванную лапу в горло целиком, рассчитывая на волшебный вкус, но... поперхнулась, потому что кости, мышцы и хрящи рассыпались мокрой песчаной мутью.
Как рассыпался и весь ее долгожданный трофей.
...Плавать он умел, но сейчас это было выше его сил. Поэтому он хватался израненными пальцами за ткань рубежа, а ткань снова жаждала его оттолкнуть, и ее трясло, и на его бедрах, и его груди, и щеках, и висках, и шее пышными соцветиями возникали десятки ран. Крылатый обязан подчиняться любой прихоти своего хозяина; а если крылатый не подчиняется, он обязан умереть.
Вряд ли Киту были известны такие тонкости. Скорее всего, он воспользовался драконьим именем слепо, не зная, какими будут последствия. И, ни о чем не подозревая, жестоко убивал его сотни раз.
Его, бессмертного и такого же вечного, как, например, темное грозовое небо над головами тысяч людей.
Миновало несколько часов, и он приходил в себя. Лежа на воде и чувствуя, как внизу, под его худой спиной, тяжело выдыхает какой-нибудь синий кит. Это нежити все равно, уцелеет мир или его разнесет на части, а большинство живых созданий все-таки пытается его беречь — и неплохо осознает, кого именно течение выбросило в их спокойные воды.
Но сегодня ему потрясающе не везло. Его израненные пальцы бестолково скользили по рубежу, он мало что видел, он задыхался, под его легкими словно бы кто-то развел костер, и теперь они корчились в дыму, изнутри покрываясь черной хрустящей копотью. А еще его мучила обида, страшная, давно затаенная обида, и он сначала рассмеялся, радуясь, что она выжила на фоне всего этого кошмара, а потом осекся и виновато поежился, проклиная себя за каждое злое слово.
Высоко-высоко вверху, почуяв, что он рядом, горестно вопили чайки. И он поднял голову, чтобы хоть единожды посмотреть на их белые силуэты — но зрение подвело, и чайки утонули где-то в осенних тучах, такие же хмурые и тоскливые.
Он прижался к пылающему рубежу левой щекой.
Он прижался левой щекой к углу искаженной диаграммы, к обширному ритуальному рисунку, к месту, которое не давало ему и шанса выжить.
И к случайно построенной стене.
— Эй, Кит, — очень тихо позвал он — и закашлялся, потому что очередная соленая волна его захлестнула, на секунду погасив небо. — Ты же там. Совершенно точно там, я же знаю, — если бы кто-нибудь его заметил, он бы, наверное, не понял, чего в этих зеленых глазах больше: отчаяния или все-таки нежности. — Пожалуйста. Я прошу тебя, я умоляю, что угодно, маленький, но... хотя бы в этот раз... пожалуйста, не дай мне погибнуть.
Вокруг царило безмолвие. Он вообразил, как хрупкий светловолосый человек стоит у самого края пляжа, и до этого человека долетает чужая хрипловатая мольба. И он тут же оглядывается, и он тут же... Дьявол забери, каким-то чудесным образом все меняет, и ломается рубеж, и чайки садятся на плечи своего любимого господина, чтобы утешить, чтобы наконец-то помочь.