— Не подходи! — его голос тоже дрожал, но совсем по-другому, не так, как у нее. — Не трогай меня!
Сплошная красная пелена. Колеблется минут пять, а расходится в каюте, где мама лихорадочно его обнимает, но ему все равно, он лишь неловко щупает повязки на своих ранах. Промокшие, тяжелые, неудобные повязки.
— Прости, — старая женщина бормочет, почти касаясь губами его уха. — Прости меня, пожалуйста, Эдлен. Я поступила плохо...
Он пытается ее оттолкнуть, но она прижимает его к себе настойчивее. Для нее он — что-то вроде податливой игрушки.
Он глубоко вдохнул... и очнулся, и сон — или воспоминание? — тут же вымелся из его головы. Потому что рядом было кое-что более жуткое, и его скрутило опять, но теперь — из-за приступа тошноты.
В галерее воняло, как на скотобойне. И по стене — противоположной стене — было тонким слоем размазано нечто совсем недавно живое. Чудесные картины с пейзажами утонули в красном цвете, к ним прилипли багровые ошметки мяса и белые — костей. И еще, сообразил мальчик, худо-бедно совладав со своей слабостью, какие-то черные кусочки ткани.
Черные кусочки строгого женского платья.
Храм был закрыт. Небольшой аккуратный храм, где он проводил скучные, по мнению прихожан, утренние службы. Небольшой аккуратный храм, где он касался каменного алтаря и читал завещанную людям книгу, где он старался объяснить своей маленькой дочери, почему так важно помнить о Великой Змее. Небольшой храм, чей порог изредка переступала его жена и растерянно улыбалась: мол, Венарта, милый, а разве тут и должно быть так... мрачно?
Нарисованные змеи ползали под его ногами, нарисованные змеи лежали на ветвях нарисованных кленов и яблонь у открытых окон. В углах стояли нависающие над постаментами скульптуры, и он поклонился, по очереди — всем четверым, и его губы тоже тронула немного растерянная улыбка.
За то время, что его здесь не было, никто не совался в этот полутемный к вечеру зал. За то время, что его здесь не было, никто не пользовался ключами, никто не садился в тень колонны и не читал молитвы, сосредоточенно перебирая скользкие обсидиановые четки. На всех поверхностях, никем не потревоженная, серой пленкой лежала пыль.
Уборка заняла около получаса. Первым делом он вытер змеиный алтарь, и ему показалось, что сиреневые глаза одной из каменных скульптур на секунду полыхнули каким-то нехорошим блеском.
— Прости меня, — пробормотал он. — Прости, моя госпожа. Я постыдно забыл о своих обязанностях, я постыдно забыл о твоем доме на этой обледеневшей земле. Обещаю, это не повторится. Я был... несколько... выбит из равновесия, но теперь все нормально, теперь все хорошо.
Как и любая уважающая себя скульптура, Великая Змея промолчала.
Он сел прямо на холодный пол, расслабился и произнес первые ритуальные слова. Обычно они его успокаивали, обычно ему становилось уютно и светло. Но сегодня...
Храм дернулся, как, бывало, дергался и содрогался маяк Лорны, если океану надоедало катить на берег мелкие шелестящие волны, и оно принималось обрушивать на него темно-синие пенистые валы. Храм дернулся — и полностью изменился, и Венарта посчитал эту перемену каким-то глупым наваждением, и поднялся, и тряхнул головой, но...
Все было на месте. Не такое, каким он помнил, но застывшее и незыблемое, словно скала.
По алтарю, складываясь в нежную фигуру цветка, вились желобки. Внутри они были испачканы рыжеватой застарелой корочкой.
В этом храме тоже были колонны. Они уходили к искристому сводчатому потолку — они, украшенные резьбой, а резьба собирала из угловатых очертаний сотни картин. Вот женщина — стоит по колено в соленой океанской воде, стоит в изорванном платье и с обрубками вместо локтей. Вот молодая девушка, с ее волосами играет ветер, она катается на качелях, а перед ней россыпью упавших на землю звезд распахивают свои бутоны лилии. Вот мужчина — у лестницы, ведущей на арену для боя; занесен меч, напряжена спина, крепко сжаты огрубевшие кулаки. Вот юноша — сидит на краешке пирсов, доверив босые ступни весеннему прибою, и читает книгу...