«Прими память», — глухо произнес кто-то, кого храмовник не видел, кто был недоступен его зрению. — «Возьми прошлое. Умоляю тебя, сохрани все, что было... умоляю тебя, пожалуйста, сохрани».
Венарта медленно и осторожно попятился, но под его ботинками треснули каменные плиты.
Два молодых человека — или нет, вовсе не человека, без особой на то причины подумал Венарта, — застыли по разные стороны дивана, изучая друг друга с одинаковым недоверием. Того, что был постарше, перекосило от ярости — а тот, что был помладше, наблюдал за своим невольным собеседником с легкой обидой, как если бы этот собеседник страшно его разочаровал.
— Ты не можешь уйти к людям, — почти приказал первый. — Ты не посмеешь. А если и посмеешь, то спустя неделю униженно примчишься обратно и будешь умолять под воротами: ах, братец, ах, дорогой, любимый, впусти меня в родное поселение! Ты будешь умолять, а я не пущу, потому что Вайтер-Лойду не нужны предатели, Вайтер-Лойду не нужны изменники, готовые променять основу кода на грязную человеческую кровь...
— Ах, — картинно выдохнул второй, и его губы исказила такая усмешка, что Венарта, осознающий себя очень смутно и очень рассеянно, как бы сквозь полубред, и тот — ощутил некое подобие страха. — Братец, ах, дорогой, любимый, иди ты к черту!
Тот же самый парень — вне компании старшего брата и вне комнаты, где они однажды поссорились, — шагал по улицам давно покинутого города. Шагал мимо странных домов, лишенных оконного стекла, мимо фонтанов, где не было воды, а по отведенному для нее бассейну растекались шипящие озера лавы. Шагал мимо площадей, где все еще валялись брошенные детские игрушки, где красивая кукла с выцветшими золотыми косами все еще смотрела куда-то вверх, во мрак, надеясь, что хозяйка вернется, подберет ее и утешит.
Венарта ни за что не сунулся бы в такое место. Но парень, внешне удивительно похожий на человека, невозмутимо переступил бортики старого канала, в который была заключена подземная огненная река, и, как будто совсем не чувствуя жара пламени, присел на корточки перед ней. Вытянул изящные руки:
— Элентас, я пришел.
Любопытная саламандра выглянула из дыма, посмотрела на него золотыми искорками глаз. Он погладил ее по выступающему хребту — и не обжегся.
Маленькая девочка провожала солнце, а за ее спиной шипами торчали зубья неизменного частокола. Она была «чистой», а ей поклонялись, как сошедшей с небес Богине — поклонялись, чтобы однажды принести ее в жертву на алтаре.
Она ни о чем не подозревала. Но она и не испытывала никакой благодарности, никакой любви к сородичам, вроде бы таким вежливым и добрым, вроде бы таким влюбленным в ее черты, потому что любая их фраза была насквозь пропитана ложью, и девочка это улавливала, и девочка настороженно хмурилась — но ей не хватало решимости убежать.
Пожилой мужчина болтал со своими соседями, коротая жаркие полуденные часы на лавочке у запертого окна. Там, в доме, вот-вот впервые коснется груди матери его долгожданный внук; он еще не видел его, но он заранее сходил с ума от счастья. Это наверняка будет самый лучший, самый красивый, самый сильный ребенок на землях Вайтер-Лойда, это наверняка...
Из дома вышел его побледневший сын. И почти упал на верхнюю ступеньку порога, закрывая ладонями лицо.
Нет, ребенок был жив. И вполне доволен собой — а на его темечке волнистыми узорами выступали чуть кудрявые, цвета воронова крыла волосы.
Не белые, как у всех носителей кода.
Шумная человеческая армия потрясала синими знаменами, гордо поднимала сантийские сабли, кричала все более и более изощренные проклятия в адрес одинокого Гончего, застывшего у ворот. Гончему было наплевать, он — последний «чистый» на Вайтер-Лойде, он — последний, у кого есть радиус поражения лезвиями небесного камня. Он был — само спокойствие, само равнодушие; что люди могут ему противопоставить, что люди могут ему сделать, если под каждым из них прямо сейчас пускают корни его безжалостные цветы?
Над ним висело бесконечное голубое небо. Утреннее, и вдали, у заснеженной линии горизонта, все еще пламенели — как будто на прощание — блеклые огни звезд.
«Прими память», — глухо повторили мужчине. — «Возьми прошлое».
И, спустя минуту зыбкого молчания:
«Умоляю, сохрани наши имена».