— Правда. — Он сдержанно улыбнулся, хотя улыбаться ему хотелось меньше всего. — Ты умница.
Девочка просияла.
— Папа, а куда мы сейчас пойдем? К Эдлену, да? Ты тоже будешь у него спрашивать, какого черта он так жестоко обошелся со своей прислугой? Так это бесполезно, он тогда перед управителем полчаса мялся и под конец ляпнул, что не помнит, как именно кухарка погибла.
— Милрэт Хвет, — обманчиво строго обратился к ней Венарта, — нельзя так беспечно об этом рассуждать. Вдумайся, пожалуйста: умер человек. То есть, — он скривился и подхватил девочку на руки, — лучше не вдумывайся. И поверь мне на слово: это не какая-то очередная шутка и не какая-то очередная игра. Это серьезно.
— А как же Великая Змея? — Милрэт перестала посмеиваться, но в ее послушно-печальном выражении лица все еще проскальзывало неуместное веселье. — Она ведь не наказывает своих детей. И не сердится, если они кого-то убивают.
Мужчина вздохнул. И не ответил, потому что миновал коридор и оказался у личных апартаментов юного императора, а двустворчатые двери были закрыты.
— Эдлен, — негромко окликнул Венарта. — Впусти меня, будь любезен.
Изнутри не донеслось ни единого проклятого звука.
— Эдлен, — повторил храмовник. — Я не буду ругаться. И не буду ни в чем тебя упрекать. Я всего лишь хочу услышать твою версию событий, потому что версия Милрэт несколько... эм-м-м... обрывочна.
Девочка обиженно запыхтела и принялась отпихиваться от мужчины, требуя, чтобы ее ссадили на пол. Обрывочна, фи! Она так старалась, посвящая на целых семь дней уехавшего отца в подробности, а он... он... неблагодарный тапочек, вот!
Венарта не обратил на нее внимания, потому что напряженно думал.
Случайно выпотрошив караульного, Эдлен тут же его исцелил и потом честно признался в этом своему личному исповеднику. Вынудив повара съесть лягушку, Эдлен, кажется, был доволен — но, опять же, скрывать свой далеко не добрый поступок от мужчины не стал. И Венарта не помнил, чтобы раньше юный император хоть раз вот так запирался в отведенных ему комнатах — и чтобы молчал, игнорируя чужие призывы.
Он понятия не имел, что мальчик сидит, стараясь не шевелиться, в самом темном углу.
И чувствует, как магия бурлит в его теле — сумасшедшая, непокорная и с недавних пор — причиняющая острую боль.
Глава седьмая, в которой Альберт любуется каменными цветами
Он очнулся в какой-то белой комнате, кое-где украшенной масляными картинами. Пахло свежей выпечкой, дикими травами и солью.
— Наконец-то, — пробормотали над ним. — Я уже опасался, что это конец. Что оно тебя все-таки убило. Кстати, — неизвестный говорил мягко и дружелюбно, и его не оставляло ощущение, что подобный тон и раньше, пускай и довольно редко, звучал поблизости, — мне было бы весьма любопытно узнать, что именно. В какую такую дрянь ты вляпался, а, приятель?
У него долго не получалось убедить свое зрение в том, что оно поровну человеческое и драконье. Он пошарил по карманам своей одежды, но карманы были пусты, и ему оставалось только разочарованно скривить губы.
Под одеждой прятались чистые тугие повязки. И запахом трав, похоже, комната была обязана им.
Бледный синеглазый человек, чьи льняные волосы были неуклюже собраны в хвост, сидел на деревянной тумбочке. И следил за крылатым звероящером с таким видом, словно лечил его каждый день.
Я Эстамаль, дошло до крылатого. Я лаэрта Эстамаль. И я все-таки жив, хотя там, у рубежа, мне казалось, что эти раны не сумеют зажить, что меня больше не получится вот так собрать — из тысячи обрывков, из обнаженных перебитых костей и пустого алого нутра.