— Нет, — Эс, не глядя на него, покачал головой. — Нет. Это лишено смысла, если приказываешь ты, потому что Мор и Врата Верности никак между собой не связаны. А что, если прикажет именно житель Мора? Что, если прикажет Уильям?
Эльва поднялся и выпрямился, как будто разом помолодев на те двенадцать лет, что успели отпечататься на нем за пять дурацких триннских недель.
Они шли по мокрому асфальту, и в посеревшее небо выползали первые звезды, когда Эс негромко уточнил:
— Если бессмертие тебе без надобности, значит ли это, что ты хочешь состариться и умереть?
Некромант неожиданно рассмеялся.
— Именно так, лаэрта. Я хочу состариться и умереть, как все нормальные люди. По-твоему, это гадко?
— Нет, — поколебавшись, повторил его спутник. — По-моему, в этом нет ничего гадкого.
Его разбудил глухой отдаленный рокот — такой, что он припомнил, как шагали по равнине у побережья Этвизы давно погибшие великаны.
Он почему-то подумал, что вставать и спускаться по винтовой лестнице вовсе не обязательно. Он почему-то подумал, что есть и другие способы не дать никому до себя добраться.
Отдаленный рокот сменился нежным потрескиванием. Он перевернулся на бок и натянул пуховое одеяло по самый нос — было холодно, и наступающая зима уже сковала Драконий лес коркой обледеневшего снега. Белые вершины Альдамаса отражали свет яркого, но уже не греющего солнца так, что на них больно было смотреть. Пограничные дозоры, ежась и беззлобно ругаясь, разобрали теплые зимние плащи с блеклой вышивкой вдоль края глубокого капюшона: стилизованные полумесяцы, аккуратно собранные в угловатый узор.
Он тонул во сне, различая смутные образы. Обнесенный белыми стенами город, фонтан, увенчанный не какой-нибудь изящной скульптурой, а целым памятником, влажно поблескивающим в огне полудня. Бронзовые неподвижные колокола, а под их пока что немыми чашами — одинокий мужчина с тонкой белой прядью в угольно-черных волосах. Странное сооружение под железными колесами; длинное, разъединенное ровными кусками обработанного смолой дерева. Из-под колес оранжевыми клочьями летят искры.
Невысокая женщина в мужской одежде стоит у кованой ограды кладбища. И мрачно улыбается, хотя радоваться, по мнению спящего короля, здесь нечему. Но в следующий миг бережно закопанные в землю трупы начинают ломать свои гробы, начинают копошиться, как черви, и вот из поросшего дикой травой кургана вылезает посиневшая, сплошь посеченная бескровными ссадинами рука.
У женщины тоже — белая прядь в угольно-черных волосах. Тонкая, но приметная, а глаза — ядовито-зеленые, способные мягко мерцать во мраке местных ночей...
— Семья Хветов не исчезла, — с любовью произносит чей-то мелодичный голос. — По крайней мере, не полностью. Были те, кого понесло на Вьену, и те, кто ушел на острова Адальтена. Те, кого приняли келенорские князья. Эти зеленоглазы. И с ними лучше не иметь никаких дел.
— А как же их «Loide»? — спросили у него.
— Не знаю. Но очень хотелось бы выяснить.
Потом — он как будто стоял в самом начале длинного коридора, где скоплением оранжевых пятен горели факелы и отчаянно плакал маленький ребенок. На лице ребенка был крестообразный шрам — всё ещё воспаленный и глубокий, хотя с той ночи на палубе железного корабля миновало несколько лет. Высокий худой мужчина с красными заостренными линиями на скулах неуклюже пытался его утешить, но из этого мало что получалось.
Горькая череда полузадушенных всхлипов. Мальчик понимает, что ему нельзя так бурно себя вести, что ему надо замолчать и вернуться в трапезную, мальчик понимает, что если сейчас на него смотрят внимательные чужие глаза, то в будущем их возможный хозяин воспользуется его слабостями. Он понимает — намного лучше своего спутника, — но не может избавиться от острой боли, которая словно течет по его сосудам пополам с кровью.
— Если есть твоя Великая Змея, то какого чёрта она допускает такие вещи?.. — бормочет он.
...В ладони — обычное малертийское яблоко. Весело улыбается богато одетая девчонка.