У него смешная короткая косица, он следит за старыми деревянными качелями, а в саду зацветают первые звезды лилий.
Он сонно провел указательным пальцем по щеке, стирая крохотную соленую каплю. А потом все-таки проснулся, потому что испуганный девичий крик не был фрагментом его сна.
Он смутно помнил, что если оторвать себя от постели и сделать каких-то восемь шагов направо, рядом окажется простая деревянная дверь. Он смутно помнил, что накануне бледные нити лунного света ложились на голубой витраж, и его комната в башне Мила находилась как будто на дне озера. Он смутно помнил, как ему чудилось, что стоит выдохнуть — и воздух пузырьками метнётся вверх, и что из теней вот-вот покажутся серебристые фигуры дельфинов.
Но сейчас ничего этого не было. Ни знакомой деревянной двери, ни витража, ни теней.
Были хищные продолговатые лезвия янтаря. И разбитые стены, и кружево снежинок, и высокий купол хмурого декабрьского неба.
У него стало очень холодно внутри. И холодно не по вине безумных горных ветров, а потому, что он все это уже видел. Не в башне и не в обнаженном зимой лесу, не на землях Тринны и не своими ясными серыми глазами, но видел, и тогда — всерьез полагал, что оно великолепно.
Раненая твердыня Мила все еще роняла вниз треснувшие покореженные камни. Он перегнулся через руины южной стены, посмотрел на темные силуэты караульных и неуверенно им кивнул. Человек с такого расстояния вряд ли смог бы различить его скупое движение, а дозорные различили, и до его слуха тут же донеслись четыре обрадованных голоса.
Его тело было несколько... больше, чем обычно. Он растерянно огляделся, но, по крайней мере, то, что можно было изучить без помощи разбитого зеркала, не изменилось. Те же ноги, тот же плоский живот, неизменные бледные запястья.
Миновала секунда, и он сообразил, что ощущает вовсе не их. Миновала секунда, и он сообразил, что янтарь тоже является фрагментом его тела, его обновленного, его искаженного тела, и что он живой, такой же, как торопливое, откровенно испуганное сердце, надежно спрятанное за клеткой из ребер и ключиц.
Лестница уцелела. Он двинулся было к ней, стараясь не касаться огромных лезвий, стараясь не касаться граней колоссального каменного цветка, разворотившего Милу, но спустя какую-то жалкую секунду стало очень темно, и он вроде бы ощутил, что падает, а избежать этого падения не сумел.
Дальше было безумие.
Он метался по липкой синей простыни и хотел пить, стучал зубами о жестяную кружку, едва различая за этим стуком чьи-то встревоженные слова. Он умолял вытащить его со дна озера, а затем передумал и начал умолять не вытаскивать. Ему чудилось, что он лежит на светлом песчаном дне и рассеянно улыбается, а там, высоко вверху, поднимается над заснеженными пустошами белое зимнее солнце. Он хрипел, доказывая, что в комнате стало нечем дышать, он хватал кого-то за тугой воротник и требовал, чтобы ему показали путь на остров. Он смеялся и плакал, а бывало, что просто шевелил пересохшими губами, не в силах выдавить из горла ни звука.
И, пока все это происходило, он понимал, что сабернийские часы в одном из трапезных залов его дома вовсе не стоят на месте. Он понимал, что тяжелые стрелки наверняка движутся, понимал, что ему пора вставать и ехать с визитом в проклятый всеми известными Богами Хальвет, что, пока он спит — хотя можно ли назвать это сном? — неясно, в порядке ли его Говард, и его Альберт, и его Эли, и Нори, и Милеста. Кажется, он даже звал их по их именам и это к чему-то приводило; кто-то подолгу сидел рядом, держа в своих грубоватых — или наоборот, весьма нежных, — ладонях его обмякшую ладонь, кто-то отводил с его мокрого лба черные волосы и бормотал, что если он так и не очнется, Драконий лес будет обречен.
Я знаю, неуверенно шептал он. Я знаю, клянусь, и я не позволю этому случиться. Но мне сейчас невыносимо плохо, я посплю еще несколько минут, соберусь и пойду решать все необходимые вопросы, ладно?
Кто-то отвечал, что все нормально, не о чем волноваться, не надо себя корить. Он стремился увидеть этого кого-то, но, стоило векам поддаться и едва обнажить неуловимо потемневшие серые глаза, как горло словно чьи-то сильные пальцы перехватили — и, крепко стиснув, ничего не оставили от выдоха.
Тот, кто коротал свое время у постели юноши, был золотисто-рыжим. На его плечах темно-зеленая военная форма болталась, как мешок.