— Этого... не может быть, — выдавил Уильям. — Эс говорил, что...
— Я умер, — холодно отозвался Кьян. — Ты меня убил.
По спине юноши ручьями бежал пот.
— Я не собирался, — давясь кашлем, оправдывался он. — Я надеялся, что вы уплывете. Что вы посмотрите на свою родную землю и уплывете, и что у вас получится найти себе новый дом. Я надеялся, что какой-нибудь из архипелагов... что какой-нибудь из них подойдет, что вы доберетесь, что вы обязательно выйдете на берег. Слышите меня? Я вовсе не собирался...
Рыжий наклонился, и его лицо исказила горечь.
— Вот как? Что ж, спасибо тебе, мальчик. Приятно осознавать, что меня убили нечаянно, не специально. Что я — вроде сломанной игрушки, из моей спины выбили хребет, удивленно уставились на его обломки и побежали рыдать в юбку любимой матери. Что я, даже после моей борьбы с Язу, даже после моей борьбы с, как выяснилось, подземной огненной рекой — всего лишь кукла, и мной забавляется милый ребенок, не сумевший правильно оценить свои силы.
Кьян смотрел на него разочарованно. Хуже, чем, бывало, смотрела не родная мать и отец, кошмарно занятый очередным внеплановым обедом.
Уильям сглотнул.
— А люди в Шаксе, — шепотом сказал он, — сотни людей, господин и госпожа Ланге, простые учителя в тамошней Академии, рыцари, дети, женщины... они тоже, по-твоему, игрушки? Они тоже игрушки с выбитым из-под кожи хребтом? Только, — он ощущал, как заполошно, как испуганно катится по венам обезумевшая, обозленная кровь, подгоняемая глухими ритмичными ударами, — этот хребет выбил уже не я. Это были вы, господин Кьян, вы и ваши воины. Я не добил вас на берегу Этвизы, но вы отказались от моей пощады, вы заявили, что она вам без надобности. Так почему возмущаетесь теперь? Вы же просили, чтобы я довел дело до конца. И я довел. Будьте, — его перекосило усмешкой, — благодарны.
Кьян усмехнулся тоже.
— «Вы попросили», — процитировал он. — «Но, к сожалению, сами себя не услышали». Не притворяйся тем, кем ты не являешься, мальчик. У тебя не было таких намерений. Ты не предполагал, что я погибну. Рассказать тебе, как это случилось?
Юноша промолчал.
— Лодка, — продолжил его собеседник, — все-таки донесла меня до бывшей границы. Тебе интересно, почему бывшей? Потому что моя родина ушла под воду. Понятия не имею, какого черта это понадобилось подземной огненной реке, может, она устала и хотела хоть немного остыть, но над уровнем Сумеречного Моря не осталось ничего, кроме зубьев наших береговых скал и храмовых шпилей. Я был — высоко над воинским фортом, над его крышами и его казармами. Я был — высоко над выжженными полями и трактами, высоко над улицами и парками, высоко... над своими близкими. Если вообразить, — Кьян все никак не отворачивался, и Уильяму было неуютно под его пронизывающим взглядом, — то для них я был всего лишь тенью в утренних небесах. Брюхом проползающего мимо облака. Но...
Он осекся и отвернулся, и под его сжатыми в тонкую линию губами образовалась упрямая уставшая тень.
— Ее, наверное, хотели спасти, — он говорил тихо и буднично, как если бы у него спросили, какая, по его мнению, завтра будет погода. — Хотя бы ее. Хотя бы так. Но, едва огненная река утихла и снова ушла в подземные тоннели, как она вернулась. Там была... знаешь, обугленная лодка, маленькая и гораздо более хрупкая, чем моя. В уключинах — брошенные весла...
Помедлив, Уильям закрыл уши ладонями. И стиснул свою голову так, словно в результате она должна была треснуть — но ему повезло, и Кьян исчез, а вслед за ним исчезла и замковая спальня.
С минуту было темно. А потом за окном ударила в узкое тело громоотвода хищная розоватая молния.
Он стоял, тяжело опираясь на каменную стену у двери. И ему было так паршиво, как не было, наверное, ни разу в жизни.
Нет ничего хуже, чем постоянно терять кого-то. Просыпаться, будучи в курсе, что в галерее больше не будет изучать картины Его Величество, постаревший и позволивший народу хайли понять, что он совсем не бессмертен. Идти по ступеням винтовой лестницы башни Мила, будучи в курсе, что по ним больше не будет бежать навстречу маленькая глухая девочка, вечно вооруженная свитком пергамента, чернилами и пером — чтобы хотя бы с их помощью с кем-то разговаривать. Возвращаться к молодому отцу — внешне ему никак не дашь больше тридцати — и пожилой поседевшей матери, к матери, чье лицо покрыто затейливой сетью глубоких морщин. Оказываясь в тесной кухоньке, стараться не думать о брате и о походе в горную крепость, где его разорвали на куски.