Глава восьмая, в которой Талера Хвета приглашают в кафе
В аудитории было тихо и полутемно — уходя, преподаватель погасил тамошние световые панели, и большая перемена проходила в сонной — и, пожалуй, несколько унылой атмосфере.
Он сидел за низкой деревянной партой и рассеянно смотрел в окно. Очень светлые голубые глаза отражали яркие вспышки молний.
Начало июня. Очередное невыносимо жаркое лето. Верхние пуговицы любимой клетчатой рубашки расстегнуты, и под ними виднеется потрепанный кулон — цветок ликориса, аккуратно заключенный в медовую смолу и железное тело оправы.
Очередное невыносимо жаркое лето, но сегодня — дождь, и трусливые девчонки то и дело встревоженно косятся на ударопрочные и звуконепроницаемые стекла. Трусливые девчонки не слышат, как жадные раскаты грома катятся по темным животам туч, но им вполне хватает белого, розоватого и синего неожиданного света, надвое рассекающего линию горизонта.
Он бы улыбался, если бы не рана. Если бы не чертова рана, кровоточащая дыра от виска по выступающей скуле — вниз; невероятно тощий и бледный, особенно — после недавних военных учений, он порой был вынужден отказываться от необязательных утренних занятий физкультурой, потому что в это самое время стоял у зеркала и бережно перетягивал черные швы.
А еще эти анальгетики... надежные, сильные, крепкие — но в остатке не дающие спать. Он ворочался по знакомой постели, потрясающе удобной и мягкой после ночевок на обугленных камнях и сырой земле, и до утра успевал подумать о стольких глупостях, о скольких не думал, наверное, за всю свою жизнь.
Как все-таки хорошо, что его занесло в полицию, а не в армию. Как все-таки хорошо, что опытные бойцы наблюдали за будущими полицейскими не спустя рукава и не бросили его умирать в том чертовом подвале. Как все-таки хорошо, что он родился не пятьдесят лет назад, а всего пятнадцать, и к моменту его рождения доктора уже успели изобрести мощные таблетки, органические заклепки — и еще фиксаторы.
Жизнерадостный мальчишка с глазами цвета коньяка нагло шлепнулся на краешек его парты.
— Ну что, приятель, — осведомился он, — в кафе пойдем?
Раненый подросток уставился на него так рассеянно и при этом так странно щурился, будто не мог свести танцующую картинку воедино. После четырехдневной реабилитации с ним такое происходило часто.
— Ага, — согласился он. — Пойдем.
Мальчишка с глазами цвета коньяка улыбнулся. Вымученно, хотя его друг, измученный постоянной болью в колене — вернее, в том, что осталось от колена, — этого не заметил.
— А Лара? Она будет с нами? — негромко осведомился он.
— Будет. И еще Рози, если у нее не изменится расписание.
Раненый кивнул. Из тройки его друзей Лара была единственной, кто не учился в Академии, а Рози — единственной, кого занесло на факультет судебной медицины. Поэтому, кстати, она не принимала участия в военных учениях, а потом пришла в ужас, обнаружив, какими вернулись ее товарищи.
— Как ты себя чувствуешь, Адриан? — все так же негромко уточнил раненый. — Голова не болит?
— Нет, — отмахнулся мальчишка, хотя его лоб все еще был перевязан толстым слоем бинтов, и спрятанные под ними швы никто снимать не торопился. — А ты? Сегодня ты выглядишь особенно тоскливым.
Его собеседник тяжело вздохнул:
— Тоска — это кровь от крови и плоть от плоти моей... пойду выпью кофе.
Он поднялся, выпрямился и аккуратно, стараясь не напрягать скованную фиксаторами левую ногу, направился к выходу. Трусливые девчонки тут же принялись на него таращиться, и мальчишка с глазами цвета коньяка покосился на них брезгливо, памятуя, как они визжали у границы осажденного города, не спеша брать на себя даже самую простейшую миссию.
И не забывая о том, как позорно провалил свою.
Но он хотя бы пытался, он, Дьявол забери, пытался, он сделал все, что от него зависело, он до последнего двигался в точку сбора! Кто же знал, что первая линия обороны не сумеет остановить чертовы вражеские танки, и они окажутся на улицах, бесшумно поводя дулами?!
Это была очень злая шутка со стороны Совета. И цель — выявить самых талантливых и верных своему делу учеников, — по мнению Адриана, нисколько ее не оправдывала.
Он сжимал кулаки и болезненно кривился всякий раз, как учителя, спускаясь по лестницам или шагая по коридорам, случайно пересекаясь в механическом нутре полицейской Академии, говорили: «Этот парнишка, Талер Хвет... по-моему, из него выйдет толк». Да как вы смеете, с ненавистью думал он, как вы смеете его обсуждать, какое вы право имеете на выводы, какого черта вы лезете?! Вы не были там, вы не видели, как с неба лилась багровая липкая вода, вы не видели, как вместо облаков над огрызками высоток висели черные клубы дыма, вы не видели, как уличные собаки — сильные, обозленные, обезумевшие собаки — тащили в канализацию погибших людей. Вы не видели, как он, «этот парнишка, Талер Хвет», лежал в медленно остывающей луже крови, своей собственной крови, упрямо сжимая в уцелевшей ладони рацию, но будучи не способным никому ответить.