В кафе они собирались пойти, как только закончится нудная шестая пара. Нудная — потому что историю полиции читал как минимум семидесятилетний старик, и до поры ему было все равно, слушают его студенты или нет. Он монотонно бубнил колоссальных размеров научные статьи, не пропуская даже самых дурацких толкований того или иного события, он перечислял десятки имен и тысячи дат, а затем неожиданно поднимался и наугад выбирал какого-нибудь несчастного человека из аудитории, чтобы тот пересказал ему все прочитанные вслух данные за последние полчаса. Пять — или семь? — раз на месте этого несчастного оказывался Адриан, и если бы не Талер, он бы вечно отрабатывал свои двойки в кухне или в академическом саду. Но Талер бегло писал основные факты на полях тетради, а его приятель так же бегло на них поглядывал и тянул время, прикидываясь, что вспоминает и уже вот-вот снизойдет.
...он сидел у кофейного автомата, покачивая в тонких пальцах пластиковый стаканчик. Заказал самое крепкое, вроде бы «классическое», но стоило понюхать — и к горлу комом подкатила мерзкая тошнота. Он съежился, пережидая приступ, и сообразил, что со вчерашнего утра не ел абсолютно ничего. Поковырялся в супе на обед, полюбовался рагу и соком на ужин и поплелся в общежитие.
Каждый второй его шаг отзывался мелодичным позвякиванием фиксаторов.
Он не волновался об учениях так, как волновался о них Адриан. Да, задание выполнить не получилось, но оно изначально было обречено. Да, боль в ноге поначалу была невыносимой, но теперь-то все хорошо, теперь-то у него есть полные карманы таблеток, и штатные доктора участливо интересуются его состоянием каждое чертово утро. Ткани, вроде, потихоньку соединяются, никакой опасности нет, более того, ему даже костыль не понадобился. Можно и дальше посещать занятия, можно гулять по сонному окружающему городу и вопреки неизменной просьбе учителей выходить на крышу, чтобы лежать в зыбкой тени тамошней ограды и следить, как уползают на юг темные июньские тучи. Можно — тут он все-таки улыбнулся, — ходить в кафе со своими дорогими товарищами, уединяться у раздаточного столика с Рози и делать ставки, признается ли Адриан в любви Ларе, а если признается, то сегодня или подождет еще пару лет.
— Ты ей нравишься, — уверенно сообщала Рози, пока Лара махала им рукой из проема распахнутых ворот Академии. — Совершенно точно. И она обрадуется, если ты скажешь. Давай, не трусь, — она пихала Адриана локтем, — скажи. Она девочка, ей по статусу не положено. А ты мальчик, ты надежный, храбрый и жуть до чего крепкий. Повторяю: давай. О, — она весело хохотнула, — сейчас я буду играть в академический громкоговоритель. Искренне соболезную, мне жаль, но я вошла во вкус. Итак...
Адриан сникал и отчаянно притворялся, что это сумасшедшее создание оказалось рядом случайно. Рози подмигивала Талеру и механическим, почти полностью равнодушным голосом чеканила:
— Уважаемый господин Адриан Кельман, сегодня вы обязаны признаться в любви уважаемой госпоже Ларе Гофман. Уважаемый господин Адриан Кельман, сегодня вы обязаны...
— Молчи, молчи! — по-змеиному шипел Адриан. — К черту, какая тебе разница? Ларе, как и вам, всего лишь пятнадцать!
Рози удивленно хлопала русыми ресницами:
— Ну и что? Пятнадцать — это же самое время. Надо любить сейчас, пока вы оба находитесь на одной и той же планете. Что? — она недоуменно вскинула брови, заметив, что ее приятель не пошутил и по-настоящему злится. — Разве я не права? Обитаемый космос — огромен, и ни у кого из нас нет гарантии, что мы встретимся на этом же месте, например, спустя год. Вон, Талера у нас отберут, едва он успеет вывести итоговую букву в своем экзаменационном бланке. Он же гений. Засунут его в какой-нибудь проблемный сектор, и все, поминай как звали. Хорошо, если из вечерних новостей хоть слово о нем услышим.