Талер себя гением не считал. Он просто хотел найти работу с более-менее хорошим окладом, ежедневно посещать ее где-то около четырех лет, а потом выбросить на ветер все свои деньги, чтобы летать по космосу на корабле типа «Asphodelus», выполняя задания более сложные, чем битвы с отчетами и бесполезный обход какого-то определенного участка.
Он хотел... приключений, хотел опасностей, хотел чего-то потрясающего, пускай и жуткого. Он хотел стоять — не гением, не лучшим учеником на курсе, а отважным героем, высоким, немного уставшим, зато — знающим, что его старания ценны, что он помогает людям, что он действительно есть, и что это не напрасно, это имеет смысл.
Рози не дожидалась ответа и огорченно звала:
— Талер? Эй, Талер? Между прочим, я с тобой разговариваю. И сейчас ты поступаешь невежливо. По ощущениям, мы как будто теряем тебя уже.
Он сдержанно улыбался.
— А по-моему, вы меня обсуждаете. Или ты ведешь монолог, потому что Адриана это смущает.
Тогда, через два дня после учений, они гуляли в парке аттракционов. И Лара испугалась высоты, на которую поднималось чертово колесо, а Рози махала ей рукой из окна — пока эта самая высота позволяла, гордо и снисходительно, потому что она, Рози, никакого страха не испытывала.
Всю третью пару он сидел, опустив голову и толком не слушая пожилого учителя. Тот не обиделся, наоборот — покосился на юношу с пониманием. Трусливые девчонки тут же принялись обмениваться набором измятых записок, выясняя, попросит ли «невыносимый Хвет» у кого-нибудь из них сегодняшние конспекты — а потом разочарованно обнаружили, как, не сводя с кафедры сощуренных глаз цвета коньяка, водит авторучкой по старому блокноту «невыносимый Кельман».
Бывало, что он искоса поглядывал на тугие пластины темно-серых фиксаторов. Они были и под штаниной необычно рассеянного приятеля, и над — обхватывая тонкую темно-зеленую ткань, сжимая разорванную плоть и кости как можно крепче. Шестеренки боковых регуляторов были максимально выкручены, и поврежденная левая нога, по сути, ниже колена не двигалась вообще. Разве что лодыжка.
На перемене Адриан хвостом ходил за своим приятелем, уточняя, в состоянии ли он куда-то идти. Его приятель сначала бормотал, что, конечно, в состоянии, потом начал кивать, потом — болезненно кривиться, а потом не выдержал и сказал:
— Адриан, прекращай меня опекать. Я не маленький ребенок и в курсе, что если пойду вопреки плохому самочувствию, это испортит вечер и тебе, и Рози, и Ларе.
— Как же, не маленький он, — ворчал его спутник. — А ночью мы не пойдем курить за восточный корпус?
Талер виновато поежился и ругнулся. И мысленно поблагодарил звонок, оповестивший о следующем этапе занятий.
Это было ночью, в полумраке их общей комнаты, залитой бледными лунными лучами. Адриана разбудило какое-то странное, очень тихое потрескивание, и если бы ему не снилась объятая огнем улица в точке проведения полицейских учений, он бы ни за что не проснулся. Да и так лишь неуклюже стащил с гудящей от боли головы одеяло, моргнул... и замер, потому что увидел.
Его сосед по комнате приседал, беззвучно — и, по мнению Адриана, как-то мрачно, — подсчитывая каждое новое движение вверх — сорок восемь, сорок девять, пятьдесят... Мальчишке показалось, что он откровенно сердится, хотя в случае Талера об этом сложно было судить — он редко повышал голос, а хмурился еще реже, предпочитая любому другому безучастно-вежливое выражение лица. По крайней мере, вне его, Адриана, общества.
Мальчишка сосредоточился на потревожившем его звуке, дернулся и приподнялся на локтях:
— Талер, какого черта?!
Потрескивали фиксаторы. Глухо и обреченно, готовые сломаться, если хозяин их не пожалеет.
— Терпеть... не могу... эту чертову... слабость, — по-настоящему зло произнес Талер, и это было настолько удивительно, что Адриану и спустя неделю не удалось забыть о тоне, взятом приятелем. — Улавливаешь? На дух... не переношу...
Черная майка на его груди и спине была мокрой от пота. Хорошенько подумав, он сделал паузу и медленно опустил до этого отведенные под затылок руки.