В ночной темноте, разгоняемой, как звенящими струнами, светом эльской луны, на этих руках выступали не особенно внушительные, но четко прорисованные мышцы.
— Ты не слабый, — глупо возразил Адриан. Отступать было некуда, и он продолжил: — Ты не слабый. Тебе всего лишь нужна реабилитация. И таким вот образом ты ее, по-моему, только продлеваешь.
С минуту помолчав, его сосед по комнате сел на краешек своей постели.
— Все так, — согласился он. — И все равно... знаешь, у меня уже нервы не выдерживают.
Фраза была какой-то скомканной и неловкой, и Адриана — боже, еще более глупо, — потянуло на смех:
— У тебя? У Талера Хвета, лучшего ученика на курсе, чьи блестящие перспективы затмевают собой в том числе и блеск лысины директора? Да ладно, не шути так. Сходи лучше покури в слепую зону камер у восточного корпуса. И я с тобой, пожалуй, схожу, — он решительно вылез из-под одеяла, — а то всякая бурда снится.
Они крались темными коридорами, опасаясь, что из какого-нибудь кабинета выйдет заспанный — и от этого еще более опасный — преподаватель. Охранника на посту не было — мальчишки жили в Академии не первый год и давно выяснили, что он сидит за низким деревянным столиком до полуночи, а затем уходит спать в каморку для уборочного инвентаря. Веники, швабры и ведра нисколько его не трогают — он расстилает пальто на старом поддоне и ставит будильник на четыре часа утра, а с четырех и до конца рабочей смены лениво читает какую-нибудь книжицу. Бумажную, не электронную — шелестя ее хрупкими страницами нежного кремового цвета.
Адриан однажды решил, что, если так, то о камерах можно не беспокоиться. И попался — в ту злополучную ночь на охранника напала бессонница.
Они курили, одинаково прижимаясь к холодной стене спинами. Адриан был шире в плечах и немножко выше, а Талер выглядел старше, хотя на самом деле было наоборот. И курил он с куда большим удовольствием, чем его кареглазый товарищ, и марку сигарет успел подобрать свою собственную, не размениваясь на тысячи видов и не спеша экспериментировать — и лишь с недоумением наблюдая за Адрианом, который увлеченно обсуждал с кассиршами особенности того или иного типа.
Сигареты кареглазого мальчишки пахли весенней вишней. Сигареты его спутника — дымом, настойчивым и терпким, таким, что его запах въедался в одежду, и учителя принимались настороженно вертеть носами: как, неужели их фаворит нарушает общие правила?!
А вот когда их фаворит нарушил чужой приказ, они этими носами не вертели. Потому что, как ни странно, до них дошло, что если бы Талер ушел, если бы он подчинился тамошнему командиру, никакого Адриана Кельмана больше не было бы в Академии. И пустая парта притягивала бы потрясенные, недоверчивые взгляды мощнее, чем притягивал бы их магнит.
— Талер, слушай... я это уже говорил и, наверное, здорово тебе надоел... — кареглазый мальчишка виновато почесал затылок. — Но спасибо. Еще раз. Если я могу что-нибудь... что угодно... сделать, скажи. Одно твое слово. Только одно, и, клянусь...
— Адриан, — Талер посмотрел на него очень серьезно. — Я старался не ради твоего «спасибо». И не ради твоих взаимных стараний. Ничего не нужно, у меня все есть. Поверь, там я не думал, что, если я волочу тебя в укрытие, потом ты будешь обязан это оплатить. Я волочил тебя, потому что ты мой друг, и я тобой дорожу. Если бы ты погиб, я... — он осекся, поморщился и ненадолго притих, сосредоточенно выдыхая горький сигаретный дым. — Мне было бы грустно. И конспекты, опять же, стало бы не у кого списывать.
Кареглазый мальчишка улыбнулся:
— А тебе лишь бы шутки шутить свои дурацкие.
Талер деловито ему кивнул:
— Ну конечно.
По мнению Адриана, эта тема совсем не подходила для шуток. Но если Талер называл ее таковой, значит, она должна была оставаться вне зоны доступа для таких вот неожиданных ночных бесед.
Тем не менее, глядя на своего соседа по комнате в течение пары, или пока тот ужинал, с неохотой вылавливая из тарелки серое синтезированное мясо, или пока садился на краешек своей кровати и медленно, предельно осторожно переносил раненую ногу с пола на матрас, он был не в силах избавиться от десятков по-прежнему свежих и ярких образов, бережно сохраненных памятью.