...кроме тысяч и тысяч каменных янтарных цветов, неторопливо сломавших наст и выглянувших наружу, и мелодично, невероятно мягко зазвеневших — мол, ведь без нас у тебя уже не получится найти дорогу?
Глава десятая, в которой Эдлен задает вопросы
С тех пор, как Венарта переехал жить в деревянную цитадель, самыми лучшими вечерами для юного императора стали вечера, проведенные вместе.
Какая-нибудь небольшая комната, любой из огромных залов, да пускай даже тесная каморка с ведрами, швабрами и вениками внутри. Согретая камином трапезная, запах недавно принесенного пирога с черной смородиной, потрескивание пламени, шелест пожелтевших за века страниц. Если Милрэт и Эдлен его просили, храмовник читал вслух, выразительно и со вкусом, выбирая самые длинные — и, бывало, самые жуткие — мительнорские сказки.
Юный император слушал его с нетерпением и ждал, пока — бегло, а может — влияя на сюжет, — в сказках появятся журавли. Ни глупая служанка, ни тысячи рисунков, ни прошедшие полтора года не смогли отвадить его от чудесных крылатых созданий, и он все еще ими бредил, он все еще обожал выводить на пергаменте высокие птичьи силуэты. Все его личные апартаменты были украшены этими неуклюжими картинками; впрочем, они выглядели интересно, а Милрэт возомнила своего маленького друга настоящим художником и порой подходила к нему, чтобы униженно попросить: а ты нарисуешь мне елочку? Новогоднюю, украшенную гирляндами и шарами елочку — помнишь, папа, мы видели такие в Керцене?..
Эдлен очень старался, и девочка восторженно пищала, показывая всем результаты его трудов. Слуги вежливо улыбались, Венарта хвалил обоих — и юного императора, и свою дочь, потому что спустя месяц вообразить кого-то одного из них без другого было невозможно. Милрэт по-своему влияла на Эдлена, Эдлен по-своему влиял на Милрэт; храмовник смеялся, как сумасшедший, захлебываясь каждым выдохом и вдохом, когда его маленькая дочь вообразила себя великим магом и, нисколько не расстраиваясь, что ее заклятия не работают, начала радостно «колдовать».
Она забралась на стол, вытянула руки — юный император тоже так делал, если заклятие было примитивное и не требовало никаких серьезных усилий — и уверенно зашептала:
— ...и нависнут огни над туманами и болотами; все вы будете мертвыми, слышите, все вы — мертвыми!
Эдлен оторвался от какого-то жуткого старого свитка, исчерканного вьенскими рунами:
— Почему?
— Подойди, — гордо приказала девочка. — Я тебе на ушко скажу.
Юный император послушно подошел. К этой причуде своей подруги — постоянно что-то говорить на ушко — он уже привык, и, пожалуй, она ему нравилась.
— Потому что я буду некромантом, — страшным шепотом сообщила Милрэт. — Самым сильным повелителем кладбищ в истории, и передо мной упадут на колени все маги этого мира! Ну кроме тебя, конечно, — она милостиво улыбнулась. — Мы же друзья.
Правда, ближе к ночи от веселья храмовника и следа не осталось. Он помолился перед тем, как улечься на подушки и забыть о черных ритуальных одеждах, сладко зевнул... и с ним произошло, наверное, то же самое, что и тогда, у Змеиного Алтаря.
...на пирсах сидел взъерошенный беловолосый мальчишка с ядовито-зелеными сощуренными глазами. И прикидывал, не пора ли ему прыгнуть в зыбкое тело океана — чтобы захлебнуться его соленой водой.
— Это все вранье, — отчаянно бормотал он. — Они завидуют, а на самом деле у меня есть дар. И я буду некромантом, — его слова ударили по мужчине больнее, чем ударила бы случайная молния. — Я буду самым сильным повелителем кладбищ в истории!
Рядом с ним никого не было, и никто ему не ответил — кроме глуховатой песни прибоя и белых портовых чаек. На пушистых белых ресницах неожиданно заблестели слезы, и... Венарта очнулся, хватая ртом воздух и сжимая побледневшими пальцами воротник.
«Прими память», — прозвучало, кажется, отовсюду. — «Возьми прошлое».
И, словно бы эхом, соединилось в полное мольбы:
«И сохрани настоящее...»
А схожу ли я с ума, подумал мужчина. А безумие ли это? Или, может, я просто... как бы это описать... могу видеть немного больше, чем видят Милрэт, Его императорское Величество и жители Мительноры вообще?