Эдлен расставил целое войско на подоконнике. Подняв мечи, арбалеты, копья и луки, оловянные солдатики замерли по обе стороны от вымышленной границы, от места, где должны были сойтись две безжалостных армии. Но, вероятно, у юного императора не вызывала интереса их битва; он уселся, рискуя рухнуть и разбить нос о мраморные плиты пола, на спинку не менее старого, чем его сегодняшняя находка, кресла. И притих, и храмовник заключил, что ему надоело играть и что его заедает скука — а на самом деле, не отводя сверкающих синих глаз от черных силуэтов под запертыми ставнями, Эдлен буквально слышал, как с лязгом и звоном сталкиваются мечи, как тренькают — одна за другой — упругие тетивы, как умоляют о помощи раненые, а те, кого еще не задело, воинственно кричат — мол, мы не уступим, мы не сдадимся, мы не опустим руки...
— Это какая же цитадель, — не оборачиваясь, тихо произнес он, — должна быть, чтобы в ней поместилась армия? Я много читал о войнах, но как можно с кем-то воевать, если ты ограничен этими стенами, этими ярусами, которых всего шестнадцать?
Венарта ощутил себя сволочью. Распоследней, чтоб ее черти утащили в Ад, сволочью, которая очень хотела признаться юному императору, что его обманывают, что все это неправда, что за стенами — колоссальное количество полей, и дорог, и портов, и городов, но не могла, потому что у нее... перехватывало горло.
Чертова старуха, ожесточенно подумал он. Клянусь, ты однажды приедешь, ты однажды снова потянешься к своему ребенку — хотя твой ли он, если ему всего лишь девять с половиной лет, а ты — всего лишь дряхлая развалина? — а я встану у тебя на пути. Я не позволю и дальше ему врать, я заставлю тебя ответить, я заставлю тебя все объяснить...
— Венарта? — Эдлен все-таки обернулся. — Ты в порядке?
— Да, — рассеянно отозвался мужчина. — А насчет войн... да, они — сложная и довольно противная штука. По-моему, лучше не иметь такой цитадели, в которой они... поместятся.
Юный император забавно сдвинул золотисто-рыжие брови.
— Даже в целях защиты?
— Угу.
Потом произошел тот случай с кухаркой, и Эдлен так и не вышел из-за двери, удачно закрытой перед самым носом храмовника. До вечера ни одна живая душа не показывалась у его личных апартаментов, и на следующий день тоже — ни одна живая душа; разве что Милрэт, улизнув от расстроенного и, чего там греха таить, испуганного отца, умоляла своего друга плюнуть на все и не бросать ее в одиночестве. Какая мне разница, горячо убеждала мальчика она, что ты кого-то убил, если мне без тебя грустно? Какая мне разница, горячо убеждала мальчика она, что ты кого-то убил, если я тебя люблю?!
Она понятия не имела, что все это время Эдлен сидел в углу у кровати, массируя пальцами виски, и его мучило острое, невыносимое, почти вездесущее желание сделать так еще раз.
Ну давай, бормотало оно, ты ведь размазал по стене одну женщину, так почему бы не выйти и не размазать кого-нибудь еще, почему бы не измараться в крови по самые уши, почему бы не посмеяться, топчась по останкам чужого сломанного позвоночника? Это приятно, это здорово, и если ты согласишься, больше не будет никакой боли, никаких воспоминаний о матери, никакого железного корабля. Будешь ты сам — и деревянная цитадель, залитая багровыми лужами, нет — багровыми озерами; будешь ты сам — и голодная темнота у порога, и если ты не испугаешься, если ты ее все-таки минуешь, то за ней, там, снаружи...
Странное слово больно царапнуло по слуху. Что такое «снаружи», уточнил у самого себя мальчик — и, конечно, не получил ответа.
Мне надо успокоиться, говорил он себе. Несмотря ни на что, мне надо успокоиться, мне надо привести себя в некое подобие нормы. Я не помню, как она погибла — а значит, она погибла не совсем по моей вине; это все боль, засевшая под моими ключицами, внезапная и такая жуткая, что я удивляюсь, почему все еще жив. А что, немедленно предполагал он, если это и был единственный способ выжить — убить кого-то иного?
Но Венарта прав: нельзя так беспечно рассуждать о гибели человека. Неважно, кухарка или нет, но у нее были чувства, у нее были надежды, у нее, вполне возможно, были мечты. И вот — все потеряно, все разлито по коридору, по картинам и по изогнутому деревянному своду, и какой-то глупый ребенок в ужасе таращится на останки тела, будучи не в силах осознать, что вместе с ним уничтожил кое-что гораздо более ценное.