Эдлен об этом не догадывался. Да, он приказал обеспечить людей пищей, но перед ним во весь внушительный рост выпрямилась новая беда: запасы были намерены кончиться, а голод — охватить в том числе и деревянную цитадель, если в самое ближайшее время юный император не напишет умоляющее письмо королю Вьены, князьям Адальтена или, на худой конец, эрдам Харалата.
И он бы написал, если бы это было возможно, если бы Мительнора не была оторвана от общего полотна мира и не висела над — и под — украденными облаками, провожая их десятками тысяч восторженных глаз. Двенадцать лет ее дети жили во мраке, зажигая пламя в животах железных фонарей и стараясь им обходиться, но сегодня они снова получили живой свет. И были счастливы.
— Может, личный телохранитель? — как следует подумав, предложил юный император. — Найдем для тебя какое-нибудь оружие, будешь всюду за мной ходить и угрожающе на всех коситься. Особенно, — он усмехнулся, — на генералов, потому что они ведут себя так, словно я — ни черта не понимающий ребенок и они пришли ко мне лишь во имя закона.
— Хорошо, — обрадовался Габриэль.
Тем же вечером в кладовой были обнаружены, заточены и с помощью ремней подвешены телохранителю Эдлена за спину парные мечи. Юный император хотел вырядить своего гостя — и, оказывается, должника — в такую же черную военную форму, как и та, что носил он сам, но Габриэлю не нравилось обилие черного цвета вокруг, и дело ограничилось обычной кожаной курткой, но с новыми нашивками на рукавах: оскаленная змеиная морда.
Исходя из поведения Эдлена никто, конечно, не понял, как сильно он беспокоится о грядущем голоде. И сколько планов, не задерживаясь надолго, вертится в его голове: что, если поймать одного пингвина и клонировать его заклятием, скажем, до миллиона штук? Что, если попросить госпожу Доль (маму, как она умоляет, чтобы я ее называл) раздобыть земли вроде той, в которой выросли те странные небольшие сосенки, и что-нибудь в ней посадить? Что, если попытаться — не факт, что получится, но все же, — перенести еду на Мительнору извне? Если раньше откуда-то приезжали купцы, выходит, шансы имеются? Или все-таки нет?
Так напряженно и так поспешно он еще ни разу не соображал. Помнится, в день, когда из живота караульного неожиданно выпали кишки, юный император до последнего был спокоен. Подумаешь, кровь и сомнительные запахи, но ведь есть высшая мера исцеления — и две по локоть забрызганные руки, чтобы воспользоваться этой мерой.
— Габриэль, — рассеянно обратился к своему личному телохранителю он, — а у вас бывают перебои с пищей?
— У нас? — не менее рассеянно ответил рыцарь, изучавший рукояти парных мечей с таким видом, как если бы они были сделаны из чистого золота. — А-а, ну разумеется, бывают. У нас в Этвизе либо рыцари, либо женщины, и на полях мало кто работает. Немного выручает охота и рыбалка, но зимой голод, как ты ни верти, топчется у дверей и как будто, знаете, боязливо интересуется: я войду? Вы позволите мне войти? И многие позволяют. Деньги, чтобы забить свои погреба провизией, есть не у всех.
— У меня полно денег, — признался Эдлен. — Беда в том, что не у кого купить.
— А как же ваши ближайшие соседи? — Габриэль так удивился, что отвлекся от своего занятия и уставился на юного императора, как на фамильное привидение, внезапно выглянувшее из стены. — Милрэт же говорила — Харалат, соседний обитаемый а... а... а-а-а?!
Он бы не сказал, что у него перехватило горло. Он бы сказал, что его словно попытались немедленно задушить невидимые костлявые пальцы, и это им почти удалось — пожалуй, если бы не юный император и не его испуганное: «Что случилось? Эй, Габриэль?!», они бы вряд ли ослабили свою невыносимую хватку. А так — спустя минуту он сидел, дрожа и ощущая, как по хребту вниз ползут ледяные крохотные капли, и расстегивал воротник.