— Какая светлая ночь, не правда ли, господин рыцарь? — промурлыкала старуха из тени, и ее блеклые выцветшие глаза царапнули его, как царапают лед полозья коньков. — Эти огоньки такие чудесные. Такие веселые. Разумеется, на болотах они опасны, но здесь не болото, и единственное, чем они могут навредить — это вынудить кого-нибудь споткнуться на одной из лестниц.
— А-а, — протянул он, притворяясь, что сегодня «а» — его любимая руна. И кашлянул: — Полагаю, вы правы. Я еще не освоился в этом... если вы позволите мне так выразиться... доме, но огоньки выглядят... действительно оригинально.
Старуха улыбнулась:
— Как и вы сами, господин Габриэль.
— Как и я сам?
Она вышла из своего укрытия — все такая же изможденная, в том же парчовом платье и с той же невозмутимостью в каждой своей черте. Мягко улыбнулась:
— Вы тоже в какой-то мере чудесный. В какой-то мере веселый. И довольно опасный, потому что вы долго жили за пределами этой цитадели. Если бы вы были девушкой, — в ее голосе прозвенело явное сожаление, — клянусь, я бы с горем пополам это вытерпела, я бы вас убедила, что выходить за порог нельзя. Скормила бы вам ту же нелепую сказку, что и своему сыну. Девушки — создания впечатлительные, с ними куда проще договориться. Но с вами... боюсь, господин Габриэль, что вы не оставляете мне выбора.
Он снова попятился. Выругался, посмотрел на мать юного императора, как на грязь, и выхватил из ножен мечи.
— Глупо, — произнесла она, и над ее ладонью вспыхнула пока что маленькая буря из яркого рыжего пламени и синеватого мрака, почему-то особенно жуткого. Размахнулась, и Габриэль тоже приготовился уклоняться и бежать вперед, чтобы залить ее кровью этот славный зеленый ковер, но... спустя миг различила тихие шаги на ступенях лестницы — и погасила свое заклятие.
Рыцарь так быстро опомниться не сумел.
Если бы не магия, ничто бы ее не спасло. Если бы не магия, мечи снесли бы седую голову с ее шеи, но тело Габриэля неожиданно стало очень тяжелым, как если бы на его плечи случайно уронили гору — а старуха, наоборот, ускорилась, и та же ладонь, сухощавая и горячая, легла бывшему рыцарю на лоб. Легла нежно и осторожно, и он так этому удивился, что осознал последствия далеко не сразу.
— Мама? — высоко вверху раздался голос юного императора. — Почему вы тут?
— Решила зайти в библиотеку перед сном, — сообщила ему старуха. — А ты?
— А я так и не сказал Габриэлю, что завтра около семи он должен забрать меня из моих апартаментов. Он же теперь мой личный телохранитель, как-никак.
Какими-то не своими, какими-то искаженными глазами Габриэль видел, как старуха виновато мнется перед своим сыном.
— А... м-м-м... Эдлен, — выдавила из себя она. — Мне жаль, но мы с господином рыцарем немного повздорили и... и, в общем, он решил уйти. Заявил, что ну ее к черту, нашу деревянную цитадель, и что он лучше доберется до Этвизы без твоей помощи, чем будет перед тобой унижаться.
Плечи юного императора напряглись:
— Он не мог такого сказать.
— О Великая Змея, Эдлен, — старуха уже знакомым Габриэлю жестом погладила его по щеке. — Что тебе может быть известно об этом человеке? Сколько вы друг друга знаете? Сутки? Этого мало, чтобы судить. Вроде бы такой вежливый, такой учтивый — а стоило разок не сойтись во мнениях, как он тут же обиделся и принялся на меня орать. По-моему, с кем-то подобным лучше не иметь близких отношений. О Великая Змея, Эдлен, пожалуйста, не надо так расстраиваться!
Наравне с блуждающими огнями полыхнула медь на левой руке юноши. Он скривился и зажмурился, как будто сдерживая слезы, а потом отвернулся:
— Ясно.
Будь Габриэль на это способен, и он бы возразил, что нет, что совсем ни черта не ясно. Но он почему-то жался животом (животом?!) к зеленому ковру, припадая на все четыре лапы, и что-то подсказывало ему, что на старуху, замершую и глядящую в полумрак, чтобы найти его и добить, нельзя ни шипеть, ни прыгать, выпустив остро заточенные когти.
— Дьявол, — веско произнесла старуха. — Во что старенькая Доль тебя превратила? Ей повезет, если в какого-нибудь жука или мышь. Хотя, полагаю, будь ты немного больше, и старенькая Доль заметила бы...
Эти его четыре лапы были бесшумны. И, доверив себя им, рыцарь покинул мать юного императора, избегая синих и как будто смеющихся голубых огней, танцующих над полом.