В очередной нише, где вместо вазы стоял до блеска начищенный рыцарский доспех, он задремал. Его крохотное тельце требовало отдыха, и противиться ему Габриэль сейчас был не в состоянии.
С утра в коридоре стало больше света, блуждающие огни послушно висели под сводами потолка, и в латном сапоге доспеха он увидел свое отражение. Размытое, но весьма красноречивое — из проклятой стали на бывшего (снова — бывшего!) рыцаря испуганно посмотрел пушистый, наверняка беспородный зеленоглазый кот.
Его так и подмывало ругнуться, но кошачье горло не осилило человеческие слова и выдало только мрачное: «Мрях-х-хау-ау!»
Потом, как и всякий уважающий себя кот, Габриэль вышел на промысел.
Ноздри щекотал приятный запах какого-то слегка мышиного характера, но бывший рыцарь не поддался на провокацию и выбрал абсолютно иной — молока, пара, сырого мяса и грибного супа. Отыскав с его помощью кухню, он какое-то время ловко избегал тамошних поварят и похитил у них добрую половину порции медвежатины, приготовленной для пирога, прежде чем его обнаружили, не сумели поймать и шваброй (как это унизительно!) выгнали... во двор.
Он испачкался, немного расстроился и залез в пустую бочку, чтобы там подремать. Откуда у него взялась такая любовь ко сну, он понятия не имел, но сопротивляться ей было невозможно.
Проснулся он ближе к вечеру — из-за того, что в бочку запрыгнул еще один кот. Габриэль этому коту не понравился, и они были вынуждены подраться, чтобы выяснить, кто будет хозяином деревянного убежища теперь. Бывший рыцарь победил (когти оказались воистину великолепным оружием), а его противник униженно сморщил свои пухлые щеки и спрятался под телегой. Доставать его оттуда Габриэль посчитал ниже своего достоинства.
Но последнюю точку в споре, сам того не подозревая, поставил худой слуга с россыпью мелких рыжеватых оспинок на лбу и на скулах. Он почесал узкий подбородок, поднапрягся — и деловито укатил неудавшуюся кошачью спальню куда-то в сараи.
Не то, чтобы Габриэля это расстроило. Он выспался и был бы готов заночевать на крыше, если бы на Мительноре вообще была ночь — потому что и ранним утром, пока по небу медленно ползло яркое белое солнце, и собственно ночью, когда его заменило собой скопление звезд — сплошное сияние, десятки тысяч огней, — улицы тонули в нежных лучах небесного света. Никто не зажигал фонари, потому что никто и не нуждался в их пламени; единственное пламя, которое жило в домах людей, печально вздыхало в каминах и печах. Или на фитилях свечей.
Звезды были потрясающие. Кажется, если их разъединить, разорвать, снова образовать из них четкие созвездия, они потеряют половину своей мерцающей красоты. А так — будут стелиться над камнями и грязью, как расшитое сапфирами полотно, чтобы тот, кого угораздит единожды посмотреть наверх, уже не сумел от них отвернуться.
Какие-то невероятно умные, подумал Габриэль, мысли — при учете, что мой разум — это кошачий разум, и котам не положено размышлять о материях столь высоких. Или положено? Рыцарь хорошо помнил, как серое полосатое чудовище, некогда обитавшее в комнате Гертруды, изредка садилось на подоконник и будто любовалось крышами и переулками Шакса, не реагируя на мимо проходящего человека. Или реагируя, но так лениво и рассеянно, что в его желтых буркалах так и отражалось безучастное: «Ну, застал ты меня за этим занятием. Ну и что дальше? Иди себе, куда шел, и не мешай честному коту отдыхать».
Площадь перед цитаделью как будто целиком состояла из тени, такой густой, что в ней, по мнению Габриэля, можно было купаться. На постаменте памятника притаился еще один, чуть менее злой, но чуть более крупный и наверняка домашний кот, и они с бывшим рыцарем одинаково настороженно покосились друг на друга. Нападаешь, не нападаешь? Мне уже надо вырывать пушистые клочья из твоего бока или еще не надо? Или — неужели?! — мы разойдемся миром, а перед нашими кошачьими Богами оправдаемся ленью — мол, я так хорошо лежал, ну какие драки, о чем вы, до весны еще около трех месяцев?!
Наверное, с тем идиотом в бочке мне просто не повезло, с умилением подумал Габриэль. А этот парняга — молодец, отдыхает себе в изумительно теплой для ранней зимы тени и ленится даже почесаться, не то, что врезать кому-то по усам.
Потом его перехватили за грудь чужие узкие ладони, и стало не до радостных размышлений. Стало почему-то лишь до сердитых — он отчаянно рванулся, выпустил когти и вознамерился вонзить их в плечо своего противника, но противник вытянул руки, и Габриэлю на растерзание остались только его запястья. Впрочем, перемешивать кожу с кровью бывшему рыцарю тут же расхотелось, потому что из-под капюшона теплого зимнего плаща на него с любовью смотрел... господин Венарта.