А еще бывшего рыцаря беспокоили многократно усиленные запахи; он кривился и постоянно чихал, пытаясь уловить в их обилии один хорошо знакомый. Кто-то, недавно пересекавший этот коридор, нес на себе стойкую вонь забытой сломанной игрушки, а кто-то — пряный аромат свежего печенья. От кого-то несло перцем и дикими травами, от кого-то — пожелтевшими страницами научных фолиантов. А кто-то — и тут Габриэль подался вперед, плюнув на остальные варианты, — обладал не сильным и не навязчивым, но все равно стойким запахом сирени.
Ярус, еще один, и еще... Блуждающие огни танцевали над железными скобами и в углах, у потолка и у пола, у закрытых ставен и у дверей. Запах сирени уводил бывшего рыцаря все выше и выше, пока не привел в покинутую, сплошь покрытую пылью комнату в одной из башен.
Кровать, четыре стула, надвое расколотая книжная полка. И шкаф, а у его подножия запах обрывается, и тянет уже не сиренью, а снегом и едва-едва растаявшим льдом.
Пришлось помучиться, чтобы с горем пополам сдвинуть хотя бы одну невыносимо тяжелую дверцу. Ни пушистые кошачьи лапы, ни когти не были для этого приспособлены, а внутри стояла тишина, такая глухая и такая равнодушная, что Габриэль усомнился — а прав ли он, а не пора ли уйти и поискать юного императора где-нибудь еще? Но затем старое сооружение все-таки поддалось, и на пыльный ковер посыпались голубоватые клочья инея.
Эдлен сидел внутри, и в его синих, неуловимо потемневших глазах не было ничего. Абсолютно ничего — они были пусты и полностью лишены блеска, словно у мертвеца. Если бы не снег — белая шапка и забавные белые холмики — на его светлых волосах и на его плечах, если бы не кровь, до сих пор не застывшая, на его обмякшей левой руке, если бы не новые потеки на чертовом куске меди — бывший рыцарь заключил бы, что он погиб. А так...
— Мау! — требовательно заявил он. — Мау! Мрррях-ха-ау-ау!
Эдлен не пошевелился.
— Мау! — пожалуй, так Габриэль не вопил еще ни разу в жизни. — Маа-а-а-а-ау-у!
Движение. Качнулись выцветшие, почти белые пряди над выступающим, смутно похожим на драконий, гребнем шейных позвонков. Синие глаза все еще были застывшими и слепыми, но губы, искусанные и страшно побелевшие, тронула вымученная улыбка:
— А-а-а... вот ты где.
Бывший рыцарь кивнул. Коты, убедительно сказал он себе, людям не кивают — а значит, Его императорское Величество легко догадается, что дело нечисто.
— Мама сказала, что ты ушел, — едва различимо донес до Габриэля юноша. — И что тебе надоело передо мной унижаться.
Улыбка на его губах стала какой-то откровенно зловещей. Он помолчал, наблюдая за бывшим рыцарем, как наблюдают за ливнем или за вьюгой, и все так же тихо добавил:
— Но я знал, что она врет.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов