— Интересно. Что-нибудь ещё?
— Что ещё… злоумышленник этот хоть и не совсем трус, но и не слишком решителен.
— Почему вы так думаете?
— Да так. Наверняка у него был случай сделать дело ножом или ещё чем-нибудь в этом роде, но зарезать человека он не смог. Вот подорвать толпу народа, а самому смыться — это, пожалуйста, а пожертвовать собой ради идеалов — чёрта с два!
— Пожалуй, вы правы.
— Господин лейтенант, а зачем вам это?
— Что? Ах вот вы о чём. Видите ли, Будищев, я не всегда буду командовать миноносцем, а для дальнейшей службы всякий опыт полезен. Ну и продемонстрировать служебное рвение никогда не лишнее. К тому же, будьте покойны, докладывая начальству, я не забуду и о вас. На вашей карьере это также скажется весьма благоприятно — помяните моё слово.
— Если жандармы меня раньше за цугундер не возьмут.
— А есть за что?
— Знаете, Константин Дмитриевич, слышал я про одного прокурора, который говорил так: — «если вы до сих пор на свободе, то это не ваша заслуга, а наша недоработка!»
— Забавно.
— Обхохочешься!
— Не беспокойтесь. Всё же Россия не восточная сатрапия, как об этом толкуют некоторые либералы, а вполне европейская держава. У нас всё же есть независимый суд, адвокаты, присяжные…
— Угу.
— Не верите?
— Поживем, увидим. Кстати, я что хотел спросить…
— И что же?
— Да про коменданта Зимнего дворца.
— Генерал-адъютанта Рылеева?
— Вот-вот, фамилия у него… он часом не родственник тому декабристу?
— Поэту Кондратию Рылееву?
— Ага.
— Да, они в недалеком родстве. Если не ошибаюсь, кузены. А что?
— Да так. Чудно.
— Ничего чудного. Граф Муравьев-Виленский, к примеру, и сам в Союзе Благоденствия состоял, равно как и брат его, но на вопрос, не родственник ли он повешенному Муравьеву-Апостолу отвечал, что он не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые и сами повесить могут.
Договорив, Нилов ободряюще улыбнулся Будищеву и, похлопав того по плечу, приказал возвращаться к матросам. Те уже порядком продрогли, но держались молодцом, что потом неоднократно отмечали в своих рапортах, время от времени появляющиеся на месте взрыва начальники.
Некоторое время моряки стояли в оцеплении, причем, Дмитрий в числе прочих унтеров был разводящим. Затем флотских ненадолго привлекли к разбору завалов, но, похоже, никто не знал, чем их занять, и к вечеру им приказали переночевать в казармах гвардейского экипажа, а наутро возвращаться в Кронштадт.
Гвардейцы встретили минеров вполне радушно. Нижних чинов покормили и даже налили по чарке, как будто находившимся в плавании. Нилова к тому же пригласил к себе командовавший экипажем адмирал Головачев, а Будищев, понятно, остался за старшего. Впрочем, у него на этот счет были свои планы.
— Нечипоренко, — шепнул он квартирмейстеру. — Мне в город надо, ненадолго. Своих проведать.
— Раз надо, так надо, — зевнул тот. — Если только, господин лейтенант ругаться не станут.
— Ну, ему то зачем об этом знать! Тем более, их благородие наверняка раньше утреннего развода не заявится, а я к тому времени как штык буду.
— Как прикажете. Ваше дело господское.
— Вот-вот, главное вы тут чего-нибудь непотребного не начудите, а то мало ли…
— Обижаете, господин кондуктор. Я чай не первый год на службе, у меня не забалуешь!
— Вот и чудно.
Покинув казармы, он тут же поймал извозчика и тот скоро домчал его до Мошкова переулка. Щедро расплатившись с бородатым водителем кобылы, он тенью проскользнул по двору, и не став беспокоить домашних звонком, открыл дверь своим ключом.
В квартире было непривычно тихо. Скинув в прихожей шинель и фуражку, Дмитрий прошел по коридору до двери в комнату Стеши — единственной из которой сквозь неплотно прикрытую дверь пробивался свет. Осторожно заглянув в щель, Дмитрий едва не засмеялся в голос от увиденной картины. Степанида и Сёмка сидели на кровати девушки и азартно резались в карты. Причем, его ученик, судя по всему, безнадежно проигрывал.
— Ты жульничаешь! — обижено заявил он, получив в очередной раз погоны.
— А ты играть не умеешь, — бесстрастно парировала она. — Ступай учить арифметику.