Алан увидел порхающую в воздухе металлическую рыбину чересчур поздно. Он даже не заметил, когда Митридат достал из ножен паразонион, а мощный кистевой бросок ему показался просто отвлекающим внимание жестом. Всё, что успел сделать сармат, так это подставить щит, жалобно задребезжавший, когда хорошо калёное широкое лезвие ножа вонзилось в него едва не по рукоять, пробив насквозь. На какое-то мгновение Ардабеврис потерял противника из виду — в это время Митридат, держась за ремни седла-потника, по-скифски сполз на лошадиный бок; этому приёму его научил Савмак. А когда опешивший сармат поторопился опустить щит, могучая рука понтийского царевича, обхватив за талию, смела его с крупа вороного скакуна.
Дальнейшее показалось Ардабеврису дурным сном: ловким движением обезоружив его, юноша поднял алана над головой и под восхищенный рёв зрителей сделал круг по гипподрому. Затем, подъехав к скамье, где сидел уже несколько повеселевший царь Перисад, он мощным броском вогнал полуобезумевшего от бессильной ярости и стыда Ардабевриса едва не по самые плечи в рыхлую по краям песчаную подсыпку ристалища. Алан потерял сознание, что и спасло его от новых душевных мук, в особенности когда полномочного посла союза сарматов выкапывали из земли, словно созревшую репу.
Отсалютовав мечом, Митридат поторопился к Савмаку, лежащему на толстой войлочной кошме неподалёку от коновязи, кстати, по соседству с Варгадаком. Но, приблизившись, широко улыбнулся и отвернул в сторону — похоже, в его помощи и участии юный скиф уже не нуждался. Над ним хлопотали две женщины; одна из них была Анея, а вторую, несмотря на её длинный плащ с капюшоном, скрывающим лицо, Митридат мог бы узнать по грациозной осанке на любом расстоянии: прекрасная Ксено, стоя на коленях, поила пришедшего в себя Савмака подогретым вином, с нескрываемой тревогой поглядывая на повязку, сквозь которую проступала кровь.
Мудро рассудив, что теперь не худо бы и перекусить, Митридат, приветственно помахав рукой беснующимся от восторга пантикапейцам, слез с коня, которого верный Гордий тут же укутал попоной, словно новорождённого младенца, снял шлем и неторопливо зашагал в ближайшую харчевню.
«О, Юпитер и все боги олимпийские! Неужели?!» — так шептал поражённый Авл Порций Туберон, когда богатырь-поединщик в персидских одеждах поверг Ардабевриса. Однако, вовсе не блистательный финал кровавого игрища поразил римского агента до глубины души — Туберон узнал в сложенном словно Геркулес воине понтийского царевича. Будучи не в состоянии поверить в такую невероятную удачу, Авл Порций даже не осмелился подобраться к юноше поближе, боясь спугнуть до сих пор ускользавшую от него жертву.
— Это он, он, клянусь Анубисом и Гекатой! — шипел рядом, как змея, которой прищемили хвост, Оронт.
Перс был вне себя от обуревавшей его дикой злобы — ведь ему уже приходилось видеть этого юношу. И он его не узнал. Он, лучшая из лучших ищеек Понта! Аид и Тартар!!! Уязвлённый Оронт мысленно поклялся, что он лично отправит юного царевича к Харону. Представив, как под его ножом захрустят шейные позвонки Митридата, заместитель начальника следствия с такой силой сжал кулаки, что ногтями поранил кожу.
— Иди за ним, — приказал Туберон, не отрывающий взгляда от удаляющегося царевича. — И если ты его упустишь и в этот раз, я по капле выцежу всю твою кровь, а затем брошу в яму со змеями. Иди!
— Ну уж нет… — прорычал Оронт, облизывая кровоточащую ладонь. — Теперь уже точно — или я, или он…
Перс поторопился смешаться с толпой, оживлённо обсуждающей перипетии поединка.
Авл Порций, немного успокоившись, подумал: «Да, прав был Марк Эмилий Скавр, трижды прав… Нужно было задушить волчонка ещё в логове. Теперь у него выросли клыки, да какие, — вспомнил он, что сделал Митридат с Ардабеврисом. — Опоздали… И если нам не удастся совершить задуманное здесь, на Боспоре, то царевич возвратился в Понт и сядет на трон. Помешать ему будет невозможно. И тогда Риму придётся готовиться к большой войне — Митридат никогда не простит нам содеяного с его отцом. Подкупить, обмануть, улестить — все эти способы не годятся. Он хитёр, очень хитёр, и не по годам мудр. Столько лет скрываться и где — под носом у наших ищеек. О, боги, как я хочу сейчас оказаться на своей вилле! Чтобы больше никогда не видеть ни вонючих варваров, ни греческих кастратов, способных лишь предаваться усладам, противных истинному квириту. Я уже стар… Всё надоело, опостылело…»