Волокин не ответил. В глубине души он и не сомневался, что этим все кончится. Зачем он бросился в пасть льва? В его куцем умишке одержимого саморазрушением нарка ответа не нашлось.
Однако ответ существовал.
Он выступил из тьмы, обретя хорошо знакомую форму.
Седого мужчины на фоне подсвеченного сзади стеклянного куба.
— Седрик, мальчик мой. Я всегда знал, что ты к нам вернешься.
76
— Вернулся, но без голоса, — сказал Волокин, дивясь своему спокойствию. — Зато со злым умыслом.
— Ну еще бы, — ответил Бруно Хартманн. — Ты даже стал полицейским. Этот тайный умысел ты вынашивал всегда, сам того не зная. Вернуться и уничтожить нас. С одной стороны, ребячество. А с другой — проявление мужества. — Он улыбнулся. — Ты был мужественным ребенком, Седрик. Я знал, что рано или поздно от тебя будут неприятности.
— Почему же меня не убили еще тогда?
— А зачем? Мы нашли тебя после побега. Ты лежал в отделении «Скорой помощи» в Милло. Мы выяснили, что произошло. Ты прошел пешком больше пятидесяти километров, оглушенный, раненый, обожженный. В шоковом состоянии ехал автостопом. И кроме своего имени, ты ничего не помнил. Никто не знал, откуда ты взялся. Стоило ли нам вмешиваться? Никто бы не связал тебя с «Асунсьоном».
— Вы жалели обо мне? — иронически поинтересовался Волокин.
Он сохранял свое ни на чем не основанное хладнокровие.
— Ты мог быть полезен, но мы бы никогда от тебя ничего не добились. Слишком неподатливый, неуправляемый. Нам так и не удалось направить твою силу в созидательное русло. Кроме того, когда ты сбежал, у тебя как раз началась ломка.
Хартманн прошел между подсвеченными аквариумами. Та мерзость, что медленно вращалась за стеклами, отбрасывала на его жесткое лицо тени, похожие на водоросли. Он был одет в куртку из черного полотна и походил на актера шестидесятых, вот только Волокин не помнил какого. Касдан, тот бы вспомнил.
— Догадываешься, где мы?
Волокин не ответил.
— В музее. В галерее изящных искусств, начало которой положил мой отец более шестидесяти лет назад. В Освенциме.
Хартманн распахнул объятия навстречу органам, заключенным в башни из розового света:
— Горло. Трахея. Гортань. Голосовые связки. То, из чего рождается голос. Предмет изысканий моего отца. Это была его страсть. Он желал сохранить эти детские органы, в которых было что-то исключительное. Традиция Освенцима. Иозеф Менгель коллекционировал глаза неодинакового цвета, зародыши, желчные камни. Иоханн Кремер — «свежие» образчики печени. Изюминка коллекции моего отца — это способ консервации экспонатов. Он опередил свое время, применяя новаторские технологии. Формалин. Ацетон. Смола… Но не будем об этом… Важно то, что нам удается не только хранить коллекцию, но и постоянно ее пополнять.
В черной гимнастерке и с повадками старого усталого льва, Хартманн был похож на главного злодея из «Бондианы». В реальной жизни от такого профиля захватывало дух. Размышляя об этом, Волокин сам не понимал, откуда берутся его спокойствие и отстраненность. Словно он выкурил суперкосяк.
— Парадокс заключается в том, — продолжал немец, — что здесь собраны только наши неудачи. Гортани, не достигнувшие поставленной нами цели. Этим органам, которые мы в последний момент спасли от ломки, так и не удалось сокрушить мир. Достижение, бывшее объектом наших стремлений, наших чаяний…
— Не понимаю, что за чушь вы несете.
— Крик, Седрик. Все наши исследования ведут к крику.
Волокин по-прежнему улыбался. Он играл у немца на нервах. Даже в безвыходном положении он сохранял свою власть над ним. Хартманн — акула, и страх — его океан. Естественная среда обитания. А Воло своим поведением ее разрушал.
— В основе всех выдающихся судеб лежит судьба отца, — вновь заговорил немец. — История Эдипа — это прежде всего история его отца Лая, изнасиловавшего юношу Хрисиппа. Если бы не вина его отца Якоба, скрывавшего свою вторую жену, Зигмунд Фрейд не создал бы психоанализ.
— То есть в основе всегда лежит чья-то вина. В чем же провинился твой отец?
Хартманн судорожно усмехнулся. Сейчас он особенно походил на людоеда, то есть на самого себя. Сказочного персонажа, расхаживающего по миниатюрному розоватому лесу.
— На Тибете, слушая мантры тибетских монахов, отец осознал, как велико воздействие голоса на материю. Звуковая волна заставляет предметы вибрировать. Разбивает их. Свое открытие он подтвердил в Освенциме. Отец наблюдал за евреями в газовых камерах. Записывал их вопли. Замечал необычные явления. От воздействия голосов электрические лампочки разбивались как яйца. Звуковые волны расшатывали решетки. От истошных криков у других смертников текла кровь из ушей. Голосовой аппарат был неизученной областью. Потенциальным оружием неведомой мощи.